WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |

«Флориан Жиль и Императорский Эрмитаж Жизнь и судьба Нестор-История Санкт-Петербург 2010 УДК 79.1 ББК 069-051 П12 Перевод с французского (рукописные тексты) — И. В. Юденич Перевод с ...»

-- [ Страница 9 ] --

Флориан Жиль, у которого увлечение средневековым оружием и геральдикой проявилось ещё с юности, в России смог умножить свои знания, помогая Седжеру в Арсенале, а позже, в связи со знакомством с собраниями европейских коллекций, углубил и расширил свои знания, став специалистом в области оружия.

Назначение императором Флориана Антоновича на высочайший пост в Императорском Эрмитаже — свидетельство того, что Николай I разглядел в знакомом ему вот уже 14 лет человеке то, что сам Жиль за собой не замечал, — несомненные административные способности. Флориан Антонович оказался, как мы бы сейчас определили, — «исполнительной властью»

для императора в расширенном и обновлённом музее. Но Жиль оказался не только активным и деятельным исполнителем указаний императора, но и новатором и творцом во многих аспектах хранительской и экспозиционной деятельности, о чём говорят его обстоятельные «Записки»: «О новом образовании Императорского Музеума» и о «Преобразовании 1-ого отделения Императорского Эрмитажа». В них можно увидеть спектр обширных по объёму работ, осуществлённых Жилем в эти годы, годы подготовки и устройства коллекций в Новом Эрмитаже — их экспозиции, интерьера новых помещений, распределения предметов искусства вверенного ему отделения, осуществления системы охраны и пр. Скромность Флориана Антоновича была столь велика, что сам он не придавал своему поистине громадному труду большого значения. Силой своего энтузиазма и страстного желания преодолеть пассивность, личный эгоизм интересов сотрудников Жиль сумел превратить всю группу отдела в единый коллектив, объединённый одной идеей — создать новую экспозицию музея. Как начальник отделения, он занимался всем, вникал во всё, инспектировал всё. Он был создателем многих экспозиционных идей коллекций, принимая во внимание объём, освещение зала, проектируя новую мебель для будущей экспозиции.

Нельзя не учитывать, как трудно было экспонировать такие предметы как монеты, медали, рукописи, гравюры без современных методов подсветки витрин, располагая крайне ограниченными возможностями оформления в середине XIX века.

Находясь при дворе 39 лет, Флориан Антонович смог остаться тем, кем он был прежде: безгранично добрым, гуманным, чувствовавшим боль другого, помогавшим многим в России и Швейцарии.

Однако многие этого не замечали и не догадывались об этом, всегда видя перед собой импозантную фигуру француза, «застёгнутого на все пуговицы».

Внешне сухой и педантичный, Жиль неизменно оставался человеком с большим достоинством, которого никогда не терял.

Пройдя долгую и тернистую дорогу придворной жизни, где каждый шаг — эквилибристика, каждое слово, взгляд, поворот головы оценивался, комментировался и часто извращался окружающими, он научился всё держать в себе, контролировать каждый шаг, каждую произнесённую фразу.

Только в письмах, обнаруженных в архивах Москвы и Швейцарии, стал раскрываться его характер, а сам он — приобретать черты живого человека.

Письма оказались тем драгоценным даром, которые приоткрыли завесу личности Флориана Антоновича.

Из письма Жиля В. А. Жуковскому становится ясным, что его всегда прельщала тишина кабинета, книги, которые были большой отрадой его одинокой души. В одном из писем он признаётся, что его кабинет — предел его мечтаний и место отдохновения. «В первые дни праздника (канун Нового года. — Ж. П.), когда каждый прощается с прошедшим годом и с надеждой приветствует наступающий новый год, те, для кого вихрь суеты имеет очарование, с жаром бросаются и тратят свой досуг на шум и ажиотаж … в то время, как другие, как я, предпочитают одиночество своих кабинетов и домашний отдых»28. Возможно, это отдаление от суеты жизни при дворе было непонятно окружающим и отпугивало их от него. Он явно был другим. Не искал чинов, повышения по службе и орденов, не строил карьеры, не добивался признания и милости высших мира сего. Он не был царедворцем — служил, но не пресмыкался, не подлаживался, не «пристраивался». Прослеживая его действия на труднейшем пути придворной службы, не обнаружишь и следа искательства, окольных путей для продвижения по службе. За него говорили трудолюбие, честность, обязательность и тщательность в исполнении всего, к чему он прикасался.

Административные гонения на Жиля в 60-х годах, имевшие скрытый характер, не явные, но вполне ощутимые29, были основаны на интриге Б. Кёне и слухах, не имеющих ничего общего с действительностью, с правдой. Именно её — правды — добивался Ф. А. Жиль все 13 лет для ограждения Эрмитажа и его коллекций от мошенника и вора Кёне.

Не в последнюю очередь, в случае с Жилем, сыграла роль русификация чиновного аппарата, набиравшая быстрые обороты в 60-е годы XIX века. Ещё 30 лет назад, в 1831 году, вышла секретная инструкция о запрете брать иноГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. 1827–1833. Д. 1513. Переписка Ф. А. Жиля с В. А. Жуковским и ген.-адм. Мердером. Л. 1.

29 Например, в 1859 году Жиль получил предписание не отсылать в подарок за границу альбом о Боспоре, «чтобы впредь не утруждали иностранных царствующих особ приношениями без разрешения начальства». Это был прямой намёк на то, что, отсылая альбом европейским представителям, Жиль ожидает для себя в ответ очередной орден. На самом деле, прекрасно разбираясь в конъюнктуре музейных отношений, Жиль понимал, что два альбома — о коллекции Царскосельского музея и коллекции древностей Босфора Киммерийского — могут с достоинством представить Императорский Эрмитаж за рубежом — АГЭ. Ф. 1. Оп. 11859. Д. 9. Л. 1, 5, 6.





странцев на государственную службу, а баталии, происшедшие в Императорском географическом обществе с противостоянием двух партий: немецкой и русской, — указывали на меняющиеся времена. П. А. Валуев в своей записке Александру II от 8 августа 1864 г. писал: «…необходимо, чтобы никакая отрасль государственной службы нигде не находилась исключительно в руках не русских чиновников», а резолюция, которую император Александр II собственноручно написал, гласила: «Всё это справедливо и доказывает мне ещё раз, что взгляды наши совершенно одинаковы. Желал бы, чтобы и прочие органы правительства их разделяли»30.

Швейцарец Жиль, не принявший русского подданства, по мнению многих в администрации, мог быть в это время вполне заменён С. А. Гедеоновым.

В своё время Ф. А. Жилю было суждено стать официальным представителем Императорского музея во время его десятимесячной поездки по Европе. В дальнейшем представители европейских музеев и владельцы частных коллекций обращались к нему как сведущему хранителю и администратору.

Интересы и знания самого Жиля были обширными и разнообразными.

Именно поэтому в разных источниках он именовался «нумизматом» или «директором музея»31. Ф. Жиль не был первым и не занимал пост второго, но он был фактическим директором музея, никогда не претендовавшим на глубокие знания нумизматики, хотя закупал монеты для Минцкабинета и дарил их музею. Обладая большим аналитическим умом и организационными способностями, Жиль всегда видел зерно проблемы в различных аспектах музейной деятельности. Умея логично и обоснованно преподнести свою точку зрения императору, Жиль всегда добивался положительных результатов. Так было с подбором кадров, обеспечением и улучшением условий работы сотрудников, созданием новой экспозиции, проблемой охраны коллекций и пр.

Обозначив и детально описав своё видение реорганизации музейного отделения в изложенных «Записках», Жиль заложил основы инфраструктуры музея и оказался автором многочисленных положений во введённой в 1851 году «Инструкции Управления Императорским Эрмитажем»32.

Флориан Антонович оказался подлинным музееведом, видевшим коллекции Эрмитажа во всей их совокупности и сложности.

30 ГАРФ. Ф. 678. Оп. 1. 1864. Д. 1133. Л. 2, 2об., 3. Записка П. А. Валуева Александру II о проведении русификаторской политики в Западных и Прибалтийских губерниях.

31 В различного рода исследованиях Ф. Жиль иной раз назывался директором Эрмитажа (Александр II. Воспоминания. Дневники. С. 424; Толмачёв Е. П. Александр II и его время. Кн. 1. С. 376; Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. С. 493; Лакиер А. Б. Русская геральдика. М., 1990. С. 374), начальником музея (Корф М. А. Записки. С. 541). Упоминание Ф. Жиля как известного нумизмата, директора Императорского Эрмитажа встречается в статье о бароне Б. В. Кёне в «Исторической записке о деятельности Императорского Московского Археологического общества за первые 25 лет существования». М., 1880. С. 115–117; Dictionnaire biographique des Genvois et des Vaudois. Lausanne, 1877. Gille (Florent de).

32 Из 12 разделов положения» Инструкции» — 8 принадлежали Ф. А. Жилю.

Так случилось, что швейцарец Ф. А. Жиль стал первым представителем в России науки, не известной ещё в середине XIX века — науки музееведения.

В настоящее время происходит заслуженное возвращение имени Ф. А. Жиля33; сотрудники Эрмитажа Е. В. Лепёхина и М. Г. Зайченко сумели на основе архивных документов показать некоторые аспекты деятельности Флориана Антоновича в созданном в России первом публичном музее.

Очевидно, пришло время по достоинству оценить личность Флориана Антоновича Жиля и его деятельность в музее, чтобы его имя было прочно вписано в анналы Эрмитажа.

33В коротких эссе, напечатанных в двух швейцарских словарях о Ф. А. Жиле (Albert Montet. “Dictionnaire biographique de Genevois et du Vandois”. Lausanne, 1877; Suzanne Stelling-Michaud. “Le livre du Recteur de L’Academie de Geneve: 1559–1878”. Vol. 3, P. 463) значится книга о юге России, изданная Ф. Жилем в Париже в 1859 г. (“Lettres sur le Caucase et la Crimee”. Paris, 1859).

Совсем недавно, в марте 2010 года, когда настоящая рукопись была близка к печати, стало известно, что в Нальчике вышла книга Ф.Жиля в переводе с французского языка на русский (К. А. Мальбахов. Флориан Антуан Жиль. Письма о Кавказе и Крыме. Нальчик, 2009).

По-видимому, настало время, когда имя Флориана Жиля мистически восстаёт из небытия.

«Записки» Ф. Жиля, являющиеся подлинной исповедью автора, впервые печатаются полностью. Небольшой отрывок был использован Ж. Павловой в книге автора «Императорская Библиотека Эрмитажа. 1762–1917», напечатанной в 1988 г.

Для более чёткого понимания текста комментарии Ф. А. Жиля перемещены с отдалённых страниц подлинника в подстрочный текст.

Письмо Ф. А. Жиля к императору Александру II поставлено в начале текста.

Цитаты из «Исповеди» в книге приведены с указанием архивной пагинации.

1826, 1845, 1862. Синяя папка сброшюрованных листов размером 22 25 см.

Тетрадь 1. О случае, бывшем с ним на службе, и о назначении его преподавателем Наследника Цесаревича и заведывающим Собственными Его Величества библиотеками. 1826. Л. 1–15 (архивная пагинация — 1–15).

Тетрадь 2. По поводу живописи на древних вазах, а также медалях Императорского Эрмитажа. 1845. Л. 1–19 (архивная пагинация — 16–29 об.) Тетрадь 3. О коллекции Салтыкова и Г-не Кёне. О российском гербе.

Л. 1–23 (архивная пагинация — 31–53).

Письмо Ф. А. Жиля на Высочайшее имя Государя Императора Александра Николаевича (архивная пагинация — 54–54 об.).

ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. 1826. Д. 1464.

Письмо Ф. А. Жиля императору Александру II.

Рукопись. Гос. архив Российской Федерации (Москва) Государь, Я повергаю к Вашим стопам три тетради: первая из них содержит эпизод, имевший место в апреле 1826 г.; Ваше Величество прочтет ее с доброжелательностью, которую Он питает к этой эпохе, наиболее счастливой в моей жизни.

Две другие тетради содержат тягостную историю того, что случилось со мной на службе после 1850 г.

Да соблаговолит Ваше Величество прочесть их как Суверен-заступник, и если я заблуждался, осудит меня.

Последние двенадцать лет я прожил тяжело; в то время, как я хотел делать добро, меня обманывали, обманут я и сейчас. Мне не хватило предвидения и легкости, и порой я был близок к отчаянию, от которого только мысль о Боге и постоянная молитва — единственные — меня сохранили.

Сегодня я спокоен. После Бога я благодарю Ваше Величество.

Если Ваше Величество соблаговолит лично спросить Графа Сергея Строганова и других названных мною лиц, о доказательствах, которые я привожу, они не предадут меня.

У меня есть только этот ресурс.

Вопрос об Орле России очень важен. Я не могу говорить об этом иначе, чем сделал это, следуя моей совести. Как-никак это долг.

Я был поражен позавчерашним событием, о котором я сейчас благодарю Бога, т. к. в этом я увидел Его вмешательство.

Если Вашему Величеству будет угодно прочесть работу, которую я надеюсь оставить после себя, Он найдет там доказательства.

Но эта большая работа, сопровождаемая рисунками, требует еще немного времени для завершения.

Я преклоняю голову перед стопами Вашего Величества.

Государь, В знак выражения глубокой и неизменной верности, с которыми я жил в Вашей Семье начиная с 1826 г.

Воскресенье, утро 7 октября 1862 г.

ИСПОВЕДЬ («Записки» Флориана Жиля) То, что случилось со мной на службе в эти последние годы, побудило меня вернуться к ее началу. Одному Богу известно будущее — я должен оставить после себя свидетельства.

Во второй половине декабря 1825 г. я познакомился с Г-ном Жуковским (Василием Андреевичем) у пастора Муральта, в пансионате которого я тогда жил в качестве воспитателя.

После нескольких бесед о доверенных мне предметах обучения Г-н Жуковский, представивший меня генералу, тогда полковнику, Мердеру (Карлу Карловичу), сказал, что возник вопрос о моей службе у Наследника Престола, — но выбор в мою пользу зависит от решения Императора, которому меня должны представить.

Впоследствии я узнал от Г-на Жуковского, что он несколько раз беседовал с пастором Муральтом обо мне, и пастор сказал ему: «Вы могли судить о человеке по тому, как он себя проявляет; что касается меня, я ручаюсь за его моральные достоинства». Я никогда не забуду этих слов. Они были очень важны для меня, так как пастор Муральт не питал особой симпатии к выходцам из Женевы.

Не разделяя всех его идей, в глубине сердца я всегда был верен ему. Он никогда не узнал, что я был осведомлен о той моральной ответственности, которую он взял на себя по отношению ко мне. Это была одна из тех связей, которые не может разорвать даже смерть, и когда незадолго до своей кончины после длительной и тяжелой болезни он написал мне, чтобы поблагодарить за некоторые услуги, которым я не придавал большого значения, я подумал:

«После того, что он сделал для тебя в решающие моменты твоей жизни, эти услуги ничего не стоят».

Эти три человека стали моими благодетелями в карьере, к которой призвало меня Провидение. Я всегда одинаково почитал их; и их уважение ко мне — одно из самых радостных воспоминаний моей жизни.

Я действительно был очень счастлив все первые 14 лет моей службы. — Генерал-адъютант Кавелин оказывал мне уважение. — Князь Ливен по рекомендации Г-на Жуковского оказал мне большое доверие, когда в 1840 г.

волей Императора я был призван на пост, который занимаю и по сей день*. * Когда весной 1840 г. покойный Император попросил меня придти, чтобы лично, в присутствии князя Волконского объявить, что Он решил сделать меня своим личным библиотекарем, Он удостоил меня пожатия руки и сказал, что ему нужен доверенный человек на посту, где он мог бы продолжать служить Его Сыну (другому «Я» — его слова), Он соблаговолил также беседовать со мной о том, кем я стал для Его Детей, говоря словами, которые вызвали у меня слезы; и когда я писал Г-ну Цесаревичу, пребывавшему тогда за границей, я не осмелился их привести.

Князь Волконский, сначала немного сдержанный по отношению ко мне, впоследствии оказывал мне доверие и уважение, которые я ощущал вплоть до его смерти.

Я бы добавил имена этих добрейших людей к именам моих первых покровителей.

Счастье, испытываемое мною в первый период моей службы с 1826 по 1840 гг. и во второй период с 1840 до 1852 г. — результат отношения именно этих людей. И я думаю, воспоминание об этом помогло мне вынести годы трудностей в 1852–1861 годах.

Воспоминание о моих родителях, особенно наставлении отца в последнюю нашу встречу, когда я покидал мой родной город — «идти всегда вперед, прямо, как летит пушечное ядро», воспоминание это и поступки этих людей на службе, к которой меня призвал Бог, сделали меня тем, кем я всегда старался быть.

В начале моей службы вмешательство Провидения в мою судьбу было слишком очевидным, чтобы я не мог этого не почувствовать. — Обстоятельства были таковы, что я почти осязаемо ощутил защиту Бога; и то, что произошло в апреле 1826 г. (с 10 по 12), дало мне возможность проникнуться этой истиной. — Что могло бы случиться, если бы в начале службы моим начальником стал не такой человек, как генерал Мердер, нравственный уровень которого был очень высок и так же высок его авторитет в семье Императора.

В феврале 1826 г. я был представлен в Зимнем дворце Их Величествам.

Я видел Императора издали 14-го декабря 1825 г. Я никогда не видел раньше Императрицу.

Когда я прибыл во Дворец, то чувствовал себя спокойно, словно заранее отказался от надежды, которая засверкала передо мною.

Император пришел с Императрицей. — Он пристально посмотрел на меня, тепло поговорил со мною, потом тихо переговорил с генералом Мердером. Затем он сказал несколько слов Императрице, которая подошла ко мне. После нескольких вопросов о моем прибытии в Россию, Она сказала мне: «Долг, который вам предстоит выполнить, — прекрасная обязанность, основывающаяся на добросовестности; безусловно, Вы исполните его с усердием, которого ждут от Вас». — (Она добавила еще несколько ласковых слов, относящихся ко мне и касающихся также страны, в которой я родился). Эти слова, исполненные тепла и простоты, сказанные с большой симпатией, глубоко тронули меня. — Императрица добавила: «До свиданья»*.2— ИмпераПокойная Императрица на протяжении 35 лет была неизменно расположена ко мне.

Мне иногда казалось, что Она знала о моих моральных страданиях; и когда весной 1855 г.

по распоряжению Его Величества Императора я, казалось, должен был быть отправлен в армию, Она говорила со мной так, словно намекала на чувство, переполнявшее меня.

Когда в апреле 1861 г. (Жиль ошибся, Императрица умерла в 1860 г. — Ж. П.) в Петербурге, Она приняла меня в последний раз и говорила с такой добротой, секретом которой владела только Она. Да, эти воспоминания и чувство долга, который я всегда старался выполнять, находясь рядом с Императорской семьёй, — вот два источника, в которых я постоянно черпал силы.

тор милостиво кивнул мне. Их Величества покинули апартаменты Великого Князя Наследника.

Генерал Мердер подошел ко мне и сказал: «Мой дорогой Г-н Жиль, я объявляю Вам от имени Императора, что наш выбор одобрен. Завтра, в 7 часов утра Вы даете первый урок Великому Князю, и каждое утро будете приходить в тот же час».

В то время Великому Князю Г-н Шамбо преподавал немецкий язык; преподавателем каллиграфии был Г-н Рейнхольд; преподавателем рисования — Г-н Сойервей. Г-ну Жуковскому были поручены уроки русского языка.

Я ответил Генералу, что, будучи занят в пансионате Г-на Муральта, попросил бы определить мне время для занятий и помочь найти мне замену, так как Г-н Жуковский объяснил, что в случае согласия я не должен иметь никаких других обязанностей, кроме тех, что мне назначили у Великого Князя.

Когда я вернулся к пастору Муральту (он знал об аудиенции и ждал меня), этот достойный человек подошел ко мне с выражением самой горячей симпатии и с чрезвычайной живостью сказал: «Ну что ж, я могу Вас поздравить?» Я ответил ему «Да» — и рассказал об аудиенции и о том, что на следующий день (в пятницу, 22 января) должен начать уроки.

Это один из тех дней, которые отмечены в моей жизни, воспоминание о нем настолько ярко, что кажется, будто все произошло вчера.

С 22 января по 10 апреля каждый день, за исключением воскресений, я выполнял свои обязанности при Великом Князе.

10 апреля, после данного как обычно мною урока, ко мне подошел Генерал Мердер; отослав Наследника на перемену в соседнюю комнату (Зал Фарфора), он отвел меня в сторону, в оконную нишу и, глядя мне в глаза, спросил, знаю ли я некоего Г-на Штолла? Я ответил «Да».

«Каковы Ваши отношения с этим человеком и как Вы с ним познакомились? Что это за человек?»

«Г-н Штолл — сын пастора Нейшателя; это очень образованный человек, он был представлен мне Г-ном Муральтом. Я выхлопотал для него место воспитателя в семье Г-на Скарятина, который, зная меня только со слов графини Чернышевой, просил рекомендовать ему воспитателя. Г-н Штолл живет в России и довольно часто пишет мне».

«У Вас есть его письма?»

«Да, я их сохранил. Я отправляю ему иногда письма, адресованные мне для передачи ему семьей Клиффорд из Гааги, где он жил когда-то; и я передаю этой семье письма Г-на Штолла, который просит оказать ему эту услугу».

«Пойдите и принесите мне эти письма», — сказал Генерал, — «я надеюсь, что всё объяснится для Вас счастливым образом».

Я отправился к пастору Муральту, у которого пока ещё жил (жильё во дворце мне дали гораздо позже).

Как раз только что пришло письмо от Г-на Штолла. Опознав его по адресу и почерку, я, не вскрывая, отдал его вместе со всем пакетом Генералу. Он ознакомился с письмами и убедился, что в них шла речь только о дружеских отношениях. Г-н Штолл писал только о доброте, которую он чувствовал в семье Г-на Скарятина, и благодарности по отношению ко мне (я облегчил его путешествие, снабдив деньгами, в которых он нуждался. Он был несчастлив в Петербурге, в семье, где провел некоторое время; а я сказал, что ему не следовало впадать в депрессию, живя в большой семье Г-на Скарятина).

Достопочтенный Генерал сообщил, что Г-н Штолл был скомпрометирован корреспонденцией, посредником которой я оказался. Вскрыли письма.

Они были показаны Императору. — Тогда производились обыски в связи с событиями 14 декабря. — Я узнал позже, что Император сказал Генералу, имея в виду меня: «Ты видишь, какого человека мне рекомендовал».

Достопочтенный Карл Карлович сохранил письма, чтобы показать их Его Величеству; мне же велел предупредить пастора Муральта и вернуться во Дворец, уверив в своей «убежденности, что все прояснится в мою пользу».

Узнав о положении дел, пастор Муральт вскрикнул «Нет! Нет! Это невозможно! Скомпрометировать Вас!».

Мне кажется, я и сейчас вижу, как этот достойный человек большими шагами пересекает площадь перед Дворцом, куда мы прибыли.

Генерал Мердер ждал нас. Он сказал: «Мой дорогой Господин Жиль, все прояснилось в Вашу пользу. Император поручил мне сообщить Вам это и сказать, что Вы будете сопровождать Великого Князя в Москву на Коронацию».

12 апреля я написал Г-ну Штоллу. Не вдаваясь в подробности, я сообщил ему, что наша переписка должна прекратиться, и попросил не спрашивать о мотивах, продиктовавших это решение; ему достаточно только знать, что эти мотивы были священны для меня.

Я сомневаюсь, что мое письмо дошло до него.

В тот же день (12 апреля) я написал Г-ну Клиффорду в Гаагу, предупредив о том, что, поскольку я вскоре должен буду покинуть Петербург (что было правдой, так как я должен был ехать в Москву), то не смогу больше получать письма для Г-на Штолла.

Я никогда больше не видел Г-на Штолла; но я узнал, что он был арестован, вероятно, в поместье Г-на Скарятина, откуда и был препровожден на границу Империи с предписанием никогда не возвращаться.

Много раз, размышляя об этом событии, я спрашивал себя, что случилось бы со мной, если бы 10 апреля у меня не было таких покровителей во Дворце; — Если бы перед этим событием пастор Муральт не дал мне рекомендации Г-ну Жуковскому, и я не нашел бы поддержки у Генерала Мердера, человека возвышенного характера, каковым он всегда оставался, и если бы Суверен не изучил факты лично?

Такова была цепь событий, в которую вмешалась Рука Провидения.

Это случилось в начале моей службы.

Что произойдет в конце моей службы, если человек, которому я открыл в России хорошую дорогу, но, который, не будучи достоин этого доверия, сумел сначала обмануть меня, затем благодаря чрезвычайной ловкости, обманул Министра и, наконец, Императора, если такой человек не будет судим за свои поступки?

Здесь я подхожу к тягостнейшей необходимости рассказать письменно — и это своего рода осознанный долг, поскольку он послужит моему оправданию, — то, что произошло с Г-ном Кёне с момента его прихода на службу в 1845 г. по моему предложению покойному Князю Петру Волконскому.

Не было ли, в действительности, в формулировке Присяги, которую приносят Суверену и Наследнику Престола, обязательства религиозного и определённого.

Я был назначен на Коронацию Императора в 1826 г. Почетным Советником.

Когда достопочтенный Генерал Мердер объявил, что меня вызывают в Сенат принести Присягу верности, он спросил, знаю ли я русский язык достаточно хорошо, чтобы понять ее содержание, предусматривающее, «что должно служить верно и открыто Императору и Наследнику Престола» — до последней капли крови, и гласящее: «что касается ущерба и потерь интересов Его Величества, клянусь, если я об этом узнаю, необходимо не только разоблачить их немедленно, но также найти возможность отклонить их любым способом и не допустить их.

уведаю, не только благовременно объявлять, И в конце:

Я не знал тогда русский язык настолько хорошо, чтобы понять смысл каждого из этих выражений; и прежде чем принести Присягу, которую я должен был повторить слово в слово на Евангелии, я попросил перевести ее письменно и храню копию до сих пор.

Надо полагать, что эта клятва была составлена человеком государственным и религиозным.

Я не думаю, что существует что-то более важное, так как она (присяга. — И. Ю.) объединяет всех для грядущей жизни.

Возможно, Генерал Мердер, передавая мне русский текст Присяги, вспоминал об обстоятельствах апреля 1826 г.

Я часто размышлял о смысле Присяги, продиктованной, кажется, предвидением в эпоху, когда было столько правонарушений. Я не понимал только, зачем надо было произносить ее в Сенате каждый раз при повышении в чине на Службе.

Всегда ли клянутся не только сообщить, но и помешать любыми способами тому, что наносит вред Суверену, т. е. Государству.

У милейшего генерала Мердера были самые возвышенные и серьезные представления о религиозном и моральном обязательствах по отношению к долгу.

Он столкнулся со многими трудностями в начале своей службы при Дворе, затронув интересы многих персон, и когда однажды его супруга, немного обеспокоенная его бескомпромиссностью, сказала ему: «Не обернется ли это против нас?» — «Это не имеет значения, — ответил генерал, — надо выполнять свой долг».

Таким принципам следовал и его преемник, генерал-адъютант Кавелин, человек очень достойный и всегда верный своему характеру.

Да. Все обязанности Слуги Суверена сводятся к следующему: Преданно исполнять свой долг — это первый пункт Присяги. Второй пункт — препятствовать любыми способами всему, что причиняет вред.

Те, кто составляли текст Присяги в России, были, без сомнения, люди очень опытные, прекрасно осознававшие суть вещей и значение поступков.

Недостаточно было уклоняться самому; надо было идти дальше; а трудности, которые встречались тогда, были таковы, что сначала казались непреодолимыми, но причина ли это для того, чтобы воздерживаться от настойчивости?

Говорят, один печально известный человек сказал: «Если бы огонь был зажжен даже в четырех частях Парижа, я не уверен, что пытался бы загасить его без ордера Г-на Бреве из полиции».

Я не принимаю этих слов. Они не только абсурдны, они кощунственны.

Я не верю, что никогда нельзя отказаться; и я убеждён, что надо быть настойчивым. Людям глубоко порядочным, воздерживающимся (от поступков. — И. Ю.) ради себя, осторожность мешает идти дальше, — они боятся скомпрометировать себя и свою семью и, я, думаю, именно это последнее соображение чаще всего их останавливает.

В конце концов, Истина всегда обнаружится. Но иногда проходят годы, прежде чем это случится. Мы не знаем, позволит ли однажды Бог, у которого есть своя тайна, замолчать зло, чтобы подвергнуть испытанию тех, кто может ему помешать.

А пока, ожидая, зло вершит свое дело; — и если есть уверенность в существовании этого зла, я думаю, не мешать ему — вопрос совести.

Иногда сталкиваются с личными трудностями, когда, например, пытаясь обнаружить истину, имеют дело с влиятельной персоной, ставшей жертвой обмана, происками ловкого человека, и если этот обман причинил большие неприятности, неизбежно попадают в такую ситуацию.

Если обман большой и поступок получил одобрение власти, — существует большая опасность пытаться раскрыть обман.

Иногда истина, которую надо установить, — трудная вещь благодаря природе явления, сущность и отправная точка которого неизвестны. Это мой случай.

Вещи, некогда очевидные для всех, забываются. Почему? Потому что их изучение стало мертвым языком даже для людей образованных в других областях и высоко одаренных.

Появляется обманщик, просчитывающий возможность, что истина не станет известна, или, по меньшей мере узнается слишком поздно; он принимается за дело и действует последовательно. Есть наука, почти не известная сегодня в России (как, впрочем, повсюду), — это геральдика.

Два человека в Петербурге владеют этим языком — Г-н Кёне и Г-н Жиль.

Когда Г-н Замятнин пришел (в 1848) в Эрмитаж попросить у меня сведения о Г-не Кёне, которого он намеревался пригласить в Геральдическую Палату, я ответил ему «Этот человек очень сведущ в этой области, используйте его, но только не в часы, требующие его присутствия в Эрмитаже, то есть с 10 до 2 часов, так как он занят важными работами по нумизматике» (беседа состоялась на верхнем этаже малого Павильона Эрмитажа, где временно были размещены коллекции медалей и камей).

Таковы были мои слова; и действия, о которых я упоминаю дальше, — доказательства того, что в моей доброй вере в Г-на Кёне, судя по тому, каким он казался тогда, я помог ему найти место в жизни и определил на работу в 1845 г.

Кто мог сомневаться тогда в нравственности этого человека!

Итак, сегодня есть два человека.

Этот человек, который обманул всех, начиная с меня, и я, стоящий перед выбором — позволить делать или сказать?

Позволить делать — в этом есть опасность.

Сказать, т. е. обнаружить, — в этом тоже опасность Есть очень верная аксиома в юриспруденции: Когда человек совершает поступок, надо спросить себя: «Зачем ему это нужно?» Человеку, о котором идет речь, — стать богатым. Но как? (Это сегодня сформировалось общее мнение, — за исключением области, где его важно было бы знать.) Мне, протестующему против сложившейся ситуации, чем оно мне поможет?

Я намерен доказать, что, представляя человека так, как я это сделал в 1845, — я действовал чистосердечно. Естественно защищать своё дело;

и если я отказался от своего, то потому, что узнал, как я ошибался. Остается только вернуться к источнику и открыть факты. Как-никак — это долг.

Извлечение из рапорта Его Сиятельству Министру двора Его Величества Императора от 26 февраля 1845 г., № Примечание. Этот рапорт, как и последующие, находится в канцелярии Министра.

Второй пробел, на который я хочу обратить внимание Вашего Сиятельства, как на не терпящий отлагательства, это отсутствие хранителя нумизматики Средних веков и керамической живописи. Иначе говоря, росписи итало-греческих ваз, именуемых в просторечии этрусскими вазами.

Эта отрасль археологии, которая приобрела в последнее время очень широкое развитие благодаря богатым сокровищам расписных ваз, раскопанных преимущественно в Италии, и благодаря огромной работе большого количества ученых, — имеет важное значение в настоящее время, когда мы готовим материалы для труда о Древностях Тавриды, который включит, естественно, все вазы, найденные во время раскопок в Керчи и других местах древней Тавриды.

В течение более двух лет я мечтал о том, чтобы восполнить пробел, о котором только что сообщил. Это было нелегко. Надо было сначала найти человека, способного выполнить эту работу, и человека ответственного.

Сегодня я представляю на рассмотрение Вашего Сиятельства настоятельную просьбу довести до сведения Его Величества Императора, что молодой ученый Г-н Кёне, известный в свете как человек очень авантажный, добивается чести служить хранителем средневековой нумизматики и керамографии (живописи на керамике) в Эрмитаже. — Г-н Кёне — вовсе не чужой в России.

Он приехал сюда два года назад с впечатляющими рекомендательными письмами графа Александра Бенкендорфа на имя Вашего Сиятельства. Именно тогда я познакомился с ним; и со времени моего путешествия в Берлин, в августе 1843 г., смог действительно убедиться на месте в его знании отрасли, о которой я говорил.

Г-н Кёне, который является редактором издающегося в Берлине и пользующегося большой известностью журнала под названием «Zeitschrifts fr Mnz-Siegel und Wappenkunde», совершил в последний год с помощью Прусского правительства научное путешествие в Италию; и в настоящий момент он является приват-доцентом в Университете Берлина. Отсутствие вакансии до настоящего дня помешало ему занять обещанное место на кафедре прусского университета; но я знаю из верных источников, что Г-н Эйхорн, министр народного просвещения, только и ждет оказии, чтобы предоставить ему это место.

Прежде чем обратиться к Вашему Сиятельству с просьбой, которую по долгом и зрелом размышлении я имею честь представить сегодня, я хотел сформулировать ее, хорошо уяснив причину и уверенность в выборе кандидата.

Прилагаемое здесь письмо Г-на барона Петра де Мейендорфа должно содержать очень убедительную рекомендацию Г-на Кёне и объяснить способности и моральные качества, хорошо известные этому министру Его Величества*.3Г-н Кёне увлечен богатством антиков нашего музея. Он надеется, что его будущее учёного будет успешным в России, что он станет известным благодаря своим работам и однажды займёт место в ряду членов Академии наук Петербурга. Берлин с большим количеством имеющихся там учёных такой возможности предоставить ему не может. Короче, он предлагает нам иметь себя в виду и готов натурализоваться, если такое условие будет поставлено.

Мой кандидат — сын Г-на Кёне, хорошо известного в Берлине королевского архивариуса; он унаследовал от своего отца интерес к занятиям генеалогией и геральдикой — и его превосходные знания будут чрезвычайно полезны как в Эрмитаже, так и в Арсенале Царского Села.

Вследствие этого я имею честь ходатайствовать перед Вашим Сиятельством о принятии Г-на Кёне в штат хранителей 1-го Отделения Эрмитажа по части антиков и нумизматики Средних веков с назначением ему жалованья 3000 рублей в год, предоставлением жилья как у Г-на Кёлера и Крампа, и ранга 8-го класса в соответствии с его титулом адъюнкт-профессора в Университете Берлина.

Господину Начальнику Первого Отделения Эрмитажа 27 Марта 1845. № По всеподаннейшему моему докладу представления Вашего Высокородия от 26 Февраля за №19, Государь Император Высочайше повелеть соизволил: Доктору Философии и Адъюнкт профессора Берлинского Университета, прусского подданного Бернарда Кёне, принять в Российскую службу, с Чином Коллежского Асессора, для определения помощником Начальника 1-го Отделения Эрмитажа, с тем чтобы он занимался по части Антиков и Минц-Кабинета.

Объявив сию Высочайшую волю Г. Товарищу Министру Юстиции, я уведомляю об оной Ваше Высокородие (подписано) Министр Императорского Двора Князь Волконской * (Воскресенье, утро, 7 Октября 1862 г.) Я говорил о Г-не Кёне с Бароном де Мейендорфом только один раз много лет назад в самом Эрмитаже и только для того, чтобы сказать ему: «Господин Барон, когда вы рекомендовали Г-на Кёне, вы, конечно, не знали, что он занимался торговлей медалями» — Барон ответил мне: «А! Это безусловно запрещено в Берлине и Париже». Если бы сегодня Его Величество Император лично спросил Барона де Мейендорфа: «Положа руку на сердце, можете ли вы рекомендовать Г-на Кёне с нравственной стороны?» — Что ответил бы на это Барон?

Господину Начальнику первого Отделения Эрмитажа Препровождаю при сем Вашему Превосходительству копию с предложения моего Г-у Гофмаршалу Графу Шувалову относительно определения в Помощники к Вам Доктора Кёне, на место Коллежского секретаря Крампа и увольнения сего последнего (подписано) Министр Императорского Двора Князь Волконской.

Господину Гофмаршалу Графу Шувалову Государь Император Высочайше повелеть изволил 1. Доктора философии и Адъюнкт-профессора Берлинского университета, прусского подданного Бернарда Кёне принять в Российскую службу с чином Коллежского асессора, и определить его помощником Начальника первого отделения Эрмитажа, на место Коллежского Секретаря Крампа которого от сей должности уволить, с производством ему в течении одного года, на основании Законов получаемого им жалования на счет экстренных расходов Придворной Конторы.

2. Предоставить Действительному Статскому Советнику Жилю занимать его, Кёне, по части Антиков и Минц Кабинета, а надзор за Русскою Эрмитажною Библиотекою поручить находящемуся в I отделении Эрмитажа письцу Вольфу; и 3. поместить Кёне в квартиру занимаемую ныне Крампом в бывшем Иезуитском доме.

Объявляя Вашему Сиятельству сию Высочайшую волю для надлежащего распространения, предлагаю: по приезде сюда Г. Кёне производить ему штатное содержание, получаемое ныне Крампом, и отдать ему вышеозначенную квартиру; а вследствие препровождаемого при сем определения Правительствующего Сената учинить с него вычет за пожалование его в Коллежские Асессоры; Крампу же приказать находящуюся в его заведывании Русскую Эрмитажную Библиотеку сдать письцу Вольфу.

(подписано) Министр Императорского Двора Князь Волконской Господину Гофмаршалу Двора Императорского Величества 31 Июля Начальника 1-го Отделения Эрмитажа Рапорт Определенный по Высочайшему повелению изложенному в предложении Министра Императорского Двора от 14 Мая сего года, помощником моим по I отделению Эрмитажа прусский подданный Доктор Философии Бернард Кёне прибыл сюда 18 числа сего Месяца, введен мною в отправление возложенной на него должности; о чем я имею честь донести Вашему Сиятельству С тем вместе я имею честь покорнейше просить Ваше Сиятельство приказать учинить распоряжение о производстве Г. Кёне штатного по месту его жалованья и столовых денег, первого со дня состояния означенного Высочайшего повеления 14 Мая, и последних 1-го Июня, т. е. с того времени, которое оными деньгами удовлетворен на счет штатных сумм Придворной Конторы предместник Г. Кёне Коллежский Секретарь Крамп, тем более, что Г. Кёне по случаю принятия его в Российскую службу, не окончив начатого при Берлинском Университете Курса исторических наук, по установленному порядку, должен был возвратить за весь курс слушателям своим полученные за оный вперед деньги.

Его Сиятельству Господину Графу Шувалову 31 Июля Господин Граф Я беру на себя смелость присовокупить к рапорту, который имею честь адресовать Вашему Превосходительству, несколько слов, касающихся приезда Г-на Кёне, от себя лично. Поскольку Г-н Кёне должен отказаться от вознаграждений, которые он получает как экстраординарный профессор в Университете Берлина, с момента, когда он объявил о своем решении поступить на службу в Эрмитаж, и вынужден вследствие этого нести большие расходы по своему перемещению и путешествию, Г-н Кёне находится в стесненном финансовом положении; я прошу Ваше Сиятельство в выше прилагаемой записке способствовать тому, чтобы его жалованье было ему засчитано с того дня, когда Г-н Крамп, которого он заменит в штате Эрмитажа, перестанет получать свое.

Его Сиятельству Князю Петру Волконскому, Министру двора Его Величества Императора С.-Петербург Г-н Докт. Кёне, хранитель Кабинета медалей Эрмитажа, желает иметь честь с Вашей помощью представить Его Императорскому Величеству первые 6 томов нумизматического журнала, появившихся до сего дня, которые он публикует под названием «Zeitschrifts fr Mnz-Siegel und Wappenkunde»

Этот труд пользуется заслуженной славой в ученом мире, и Г-н Кёне, который нашел в Эрмитаже многочисленные неизданные материалы, сделает из них солидную базу для дальнейших работ. Я беру на себя смелость обратиться к Вашему Сиятельству с просьбой соблаговолить представить упомянутые 6 томов Его Императорскому Величеству и ходатайствовать о какомнибудь знаке расположения, который явится могущественным поощрением для других.

Имею честь.

Господину Начальнику 1-го Отделения Эрмитажа Имею честь уведомить Ваше Превосходительство, что по всеподданнейшему докладу моему представления Вашего, от 3 сего Июня, Государь Император Всемилостивейше изволил пожаловать помощнику Начальника 1-го Отделения Эрмитажа Доктору Философии Кёне, за поднесенные им Его Величеству первые 6 книг журнала Zeitschrifts fr Mnz-Siegel und Wappenkunde подарок который и будет доставлен к Вам из Кабинета.

(подписано) Министр Императорского Двора Князь Волконской Начальнику 1-го Отделения Императорского Эрмитажа 4 Апреля Г. Министр Императорского Двора предложением от 2 сего Апреля за №1227, объявил мне, что Государь Император изволил Высочайше повелеть помощника Вашего Коллежского Асессора Кёне переместить для занятий во 2-е Отделение, с производством ему получаемого им ныне содержания, а именно: жалованья по 572 р. и столовых по 286 р. всего по 858 руб. сер. в год на счет экстренных расходов Придворной Конторы. Должность же Г. Кёне в I Отделении считать до времени вакантною. О чем имею честь сообщить Вашему Превосходительству для сведения и объявления Г. Кёне Документы с № 1 по № 8 показывают, как Г-н Кёне поступил в Эрмитаж в 1845 г.

Был ли когда-нибудь человек лучше представлен своим начальником?

Документ № 9 указывает, по какому приказу он был переведен во 2-е отделение. Что произошло с 3-го июня 1847г., когда я настойчиво доказывал Министру Двора, что сделал все возможное, чтобы Суверен смог оценить Г-на Кёне.

В 1848 г. Г-н Замятнин пришел в Эрмитаж получить у меня информацию о Г-не Кёне, которого он хотел занять в Геральдической Палате. Я ответил ему:

«Этот человек очень образован по этой части. Используйте его. Но только в часы его работы вне Эрмитажа, т. к. у него много работы по нумизматике».

Эта беседа состоялась на верхнем этаже малого Павильона Эрмитажа, где временно были размещены коллекции медалей и камей.

Но факты должны рассеять доверие.

Я сделал фатальное открытие, что Г-н Кёне занимался в Петербурге торговлей редкими медалями и был посредником, услугами которого пользовались любители из высшего общества, желавшие получить у него эти вещи.

Хорошо известно, что в Париже, Лондоне, Берлине и других местах, первое условие, которое ставят хранителю медалей музея:

1. не заниматься никакой коммерцией подобного рода, ни при каких условиях.

2. не иметь в своем владении коллекций медалей, а в случае, если при вступлении в должность он является владельцем такой коллекции, то должен от нее избавиться, чтобы не было не только предмета для разговоров и подозрений, но даже для ошибки в обращении с медалями и монетами, которые доверены ему Государством для хранения.

Я никогда не мог объяснить себе то открытое отчуждение, которое хранители Грэфф, Фрейтаг, Шардиус проявили по отношению к Г-ну Кёне — я подумал о столь частой среди ученых зависти, чему есть столько любопытных примеров. В этом смысле, желая только одного — хорошей работы по классификации, особенно средневековых монет, каталога Эрмитажа, который должен был быть закончен, я потребовал и от хранителей, даже от Г-на Грэффа, чтобы они позволили г-ну Кёне заниматься медалями Херсона для готовящегося им увража.

Я предпринял тогда, обратившись к Г-ну Грэффу и Г-ну Фуссу, членам Академии наук, все возможные попытки для того, чтобы Г-н Кёне смог заместить покойного Кёлера, пост которого был вакантен.

Я встретил повсюду глухое отвращение и оппозицию. Им было известно то, чего не знал я, и они не доверяли этому человеку. Кажется, сведения о нем пришли из Германии.

Когда я узнал, что Г-н Кёне был посредником в этой опасной торговле медалями для людей, исключительно порядочных, но потворствующих своему вкусу, считающемуся некоторыми любителями страстью, я был серьезно озадачен.

Я спросил г-на Кёне: «Вы занимаетесь продажей медалей?»

Сначала он всё отрицал, но после того, как я добавил «Я это знаю, и у меня есть доказательства», ответил: «Только из любезности».

«Не из любезности, ни по каким-либо другим побуждениям», — добавил я.

Я напомнил ему о законе Парижа, Лондона и Берлина, законе, которого не было у нас, но который нам следовало бы перенять, потому что он праПриложения вильный и продиктован опытом. — Наконец, я сказал: «Дайте мне слово чести (и я протянул ему руку), что вы воздержитесь абсолютно от всех дел подобного рода, которые могли бы нас скомпрометировать». — Он дал его и даже поблагодарил меня «за отеческий совет» (по его словам).

Я узнал позже, что он не сдержал своего слова. Я был в большом беспокойстве и, я бы сказал даже, в ужасе. Хорошо известно, что в Кабинете медалей никакой надзор недостаточен. Нужно абсолютное доверие к хранителям.

Все зависит от их порядочности. Вне этого нет ничего.

С этими чувствами я составил служебную записку, которую в марте 1859 г. (Жиль ошибается, правильно — 1849. — Ж. П.) представил Г-ну Гофмаршалу, говоря о работах над новым каталогом Кабинета нумизматики Эрмитажа после больших приобретений коллекций Перовского и Рейхеля.

В марте 1850 г., не сомневаясь больше в опасности оставить г-на Кёне на посту, который он занимал, я предпринял решительный шаг.

Я пошел в Кабинет греческих медалей, где находился Г-н Кёне, и сказал в присутствии г-на Грэффа.

«Милостивый государь, вы не являетесь хранителем медалей. Я дал вам допуск к ним для работ в Эрмитаже. Я приказываю вам немедленно передать ответственным хранителям все ключи от витрин, которые у вас есть».

Г-н Кёне побледнел и даже не спросил у меня причины такого серьезного заявления.

Такова была развязка отношений абсолютного доверия, которое я питал вначале к г-ну Кёне. Несколько дней спустя я получил распоряжение Гофмаршала от 4 апреля 1850 г.

Немного позже я узнал, что г-н Кёне сказал: «Я заставлю раскаяться Г-на Жиля. Я знаю от одной важной персоны, что Император недоволен тем, что произошло между нами».

Кто была эта важная персона? Я до сих пор не знаю этого.

(Был ли это князь Александр де Хессе, с которым я никогда не говорил о г-не Кёне?) Возмущенный, я пошел к гофмаршалу и попросил его немедленно проводить меня к Министру Двора, в присутствии которого я хотел объясниться.

Гофмаршал испросил аудиенцию. Министр принял нас. Я рассказал ему об угрозе, высказанной г-ном Кёне, объяснил это обстоятельством, которое я ему сообщил, и тем, что не было сдержано слово в отношении продажи медалей; что, не имея больше ни малейшего доверия к г-ну Кёне, я должен был действовать так, как я и поступил, следуя совести начальника, ответственного за то, что мне было доверено в Эрмитаже.

Министр спросил меня:

«Трогал (Брал. — И. Ю.) ли он медали Эрмитажа?»

Я ответил: «Я не могу этого сказать».

Я вышел из Кабинета Министра после этих слов.

Если бы вместо этого я сказал «да» (много раз я спрашивал себя об этом) — что произошло бы тогда?

Не имея материальных (вещественных. — И. Ю.) доказательств, сказав «да», я подвергся бы большой опасности.

Несмотря на доброжелательное отношение и доверие ко мне, Министр не мог допустить формального обвинения без доказательств. Гофмаршал, который с 1840 г. до момента, когда я пишу, всегда относился ко мне с уважением, не проявлял его больше.

Крик отчаяния вырвался тогда у меня, и я положился на суд времени, т. е.

Бога, чтобы пролился свет истины.

После 1849 г. стали известны многие вещи.

Г-н Граф Уваров, бывший Министр народного просвещения, обратился ко мне с вопросом о г-не Кёне и сказал следующее: «Это человек, достойный презрения. У него угроза на языке, и он сказал: “Если меня не примут в Академию, то раскаются в этом”», и граф добавил: «Никогда подобный человек не будет принят в Академию» (я не сказал ничего, что могло бы спровоцировать эти слова).

В 1851 г. Г-н барон Модест Корф обедал у меня (это было 15-го декабря, я пригласил 14 гостей, имена которых храню в памяти). Он сидел по правую руку от меня и сказал.

«Маленький еврей (фамильярное слово, которым он пользовался, говоря о г-не Кёне) пришёл в Публичную библиотеку (там продавали тогда дублеты) и по поручению любителей купил для них редкие увражи; так, напр. “L’Orbis Polonius”, за который сам заплатил 5 р., а любителя заставил заплатить 15 р., на сделанное же замечание, что он заплатил только 5 р., ответил, что такова была плата за другой увраж. Это человек, которого я держу на расстоянии, ибо боюсь, как бы он не украл редкие манускрипты».

Я спросил у барона Корфа, может ли то, что он сказал, в случае необходимости, явиться доказательством? Он ответил: «Нет, но надо знать эти вещи, чтобы быть настороже».

После смерти князя Петра Волконского и действий Г-на Кёне в Эрмитаже я подумал, что должен довести заявление до сведения действующего Г-на Министра, и передал ему то, что мне сказали граф Уваров и барон Корф;

и я настаивал на том, что Г-н Кёне — человек, не достойный доверия. Граф Уваров удалился тогда в свое имение, я не знаю, написал ли ему Г-н Министр для выяснения ситуации.

В 1856 г. произошло неприятное дело с Орлом России.

Я узнал, что изменение было предложено Г-ном Кёне, который сказал, что Орел России в своем старинном виде не соответствует законам геральдики и, следуя этим законам, «Всадник Москвы или Св. Георгий, повернувшийся налево, — результат ошибки в рисунке копииста давних времен».

Я был изумлен.

Я изучал герб начиная с 1840 г., и убежден, что Орел России и Всадник Св. Георгий, повернувшийся налево, — так, как они изображались когда-то, не противоречат никаким правилам геральдики.

Я испросил разрешения у Г-на Министра Двора представить ему докладную записку по этому поводу. Он согласился, сказав: «Император собирается в Финляндию, куда я должен его сопровождать: Вы дадите мне эту записку после моего возвращения».

Я принялся за работу и в течение 8 дней, работая и ночами, сделал записку, сопровождаемую рисунками.

В промежутке, не имея никаких сомнений по этому поводу и желая узнать саму форму представления записки Министру, я решил испросить аудиенцию у Великого Князя Константина Николаевича. Я изложил ему факты.

Великий Князь ответил: «Но я уже в курсе этого вопроса и как раз занимаюсь им по распоряжению Императора. Я категорически против этого изменения».

«В таком случае, Ваше Высочество, я счастлив, что могу остаться в стороне. Вы лучший судья, чем я». — И по просьбе Великого Князя я оставил ему свой меморандум.

По возвращении из Финляндии Министр спросил (это было в апартаментах Императора), где моя записка.

Я ответил, что счел своим долгом передать ее Великому Князю Константину.

Министр, очень недовольный, ответил: «Если вам случится когда-нибудь передавать бумаги, о которых вы должны отчитываться передо мной, другим, мы с вами расстанемся».

Я просил его выслушать меня, и желая доказать свою лояльность, имел с ним беседу; за ней последовало письмо, которое я отправил ему вместе с запиской, чтобы он мог изучить ее лично.

Министр ответил мне, что записка должна быть представлена Лицу, которому по распоряжению Императора было поручено заниматься утверждением герба.

Я до сих пор не знаю, что из этого вышло.

Несколько дней спустя по поручению Графа Панина ко мне пришел Г-н Тапильский (с которым я не был знаком), чтобы узнать краткое содержание моей записки.

Я ответил, что не могу этого сделать.

Изменение Орла (России. — И. Ю.) произошло.

Тогда мне не были ведомы аргументы, на которые ссылался Г-н Кёне, чтобы добиться предложенного им изменения.

В 1861 г. я случайно узнал из беседы, происходившей в моем присутствии, что Г-н Кёне сказал: «Всадник Св. Георгий, скачущий налево, похож на спасающегося бегством от врага».

Для меня это было как удар грома.

Именно тогда я совершил поступок, закончившийся письмом к Министру, отправленным мною в марте из Парижа, письмом, адресованным ему отсюда в апреле, и письмом Императору по его устной просьбе.

Я даю отчет обо всех этих событиях в тетради № 3.

Я не знал в апреле 1861 г. о Г-не Кёне того, что стало мне известно от Г-на Графа Сергея Строганова в мае и ноябре следующего года.

Я действовал уверенно и тактично.

Я убежден, что строго исполнял то, что было предписано Присягой, которую я принес Суверену и Наследнику Престола в Сенате.

Сегодня я жду, что пошлет Бог.

Может ли он заставить восторжествовать истину?

Может ли произойти какое-нибудь счастливое обстоятельство?

Дело Салтыкова В мае 1861 г. я написал из Парижа Министру двора Его Императорского Величества, чтобы дать отчет о деле Салтыкова, и в частном письме добавил, что узнал важные сведения об Орле России и буду должен сообщить Его Величеству Императору доказательства того, что г-н Кёне обманул его доверие, и что я просил бы его отложить свое суждение об этом человеке и обо мне до той поры, пока он не поговорит со мной.

После возвращения в Петербург в апреле я явился к Министру Двора, который принял меня, бросив мне тотчас же формальный упрек в том, что условия покупки коллекции Салтыкова я передал по телеграфу другому лицу, а не ему, и добавил: «Вас посылали в Париж совсем не ради покупки*, но скорее для того, чтобы отвезти книги от Императора Императору Франции, а также выполнить другое поручение». Удивленный таким приемом, я ответил на все замечания. Имея тесное отношение ко всему, что касается г-на Кёне, начиная с этого момента я записываю все происшедшие факты, замечания Министра и мои ответы.

А — означает слова Министра.

Б — означает мои ответы.

Я удивлен упреком и замечаниями. Я думал, что заслужу скорее похвалу за то, что добился за сумму в 190 тыс. франков коллекции, которую мне * Эта злосчастная сделка (покупка коллекции. — И. Ю.) Салтыкова, которая по своему существу является одним из лучших приобретений, когда-либо сделанных Его Величеством, не была моей идеей.

Я получил распоряжение Императрицы высказать свое мнение о коллекции Салтыкова в целом; — коллекции, предложенной для покупки Его Величеству князем Петром Салтыковым, который отправил Императрице каталог-альбом.

Через несколько дней (16 декабря 1860 г.) я представил докладную записку на 18 страницах, где указывал, что, по моему мнению, можно было бы купить. Тогда еще не знали о продаже князем (коллекции. — И. Ю.) императору Наполеону и барону Сейльеру (Seilliere). — Когда это стало известно, Императрица высказала мне сожаление об упущенной возможности. — Именно тогда (2 января 1861 г.) у меня возникла идея поездки в Париж, чтобы добиться у барона Сейльера уступки восточного оружия. — Я сделал двойную оценку — по более низкой и более высокой цене, — последнюю по ее настоящей стоимости, с моей точки зрения.

Идея была оценена Их Величествами. Я имел честь лично объяснить Императору мою комбинацию. Министр присутствовал при этом; (раньше. — И. Ю.) он ничего не знал; впоследствии я представил ему письменно детали расчетов.

Тогда мне официально поручили привезти императору Наполеону в ответ на дар Его Величеству — «Имитаций Иисуса Христа» и Альбома фотографий Лувра — цветной экземпляр альбома Музея Царского Села и экземпляр «Древностей Боспора Киммерийского». — Кроме того, мне было поручено сделать докладную записку об устройстве Императорской Типографии в Париже.

Но, в действительности, меня отправили для покупки восточного оружия Князя Салтыкова.

было поручено приобрести по этой низкой цене; поскольку князь Салтыков оценил ее в 250 тысяч франков — сумму*,5которую он получил по своему требованию за коллекцию европейского оружия, проданную императору Наполеону.

Что касается того, почему я не адресовал телеграмму лично вам, — ее написал лично Г-н де Грот; я сохранил ее оригинал.

Написав телеграмму, он спросил меня: «Кому вы ее адресуете? — Имейте в виду, что любая отправленная отсюда телеграмма тотчас передается Правительству, которое узнает раньше вас о любой телеграмме, адресованной вам».

Я ответил: «В таком случае, в этом деле, требующем особой секретности, нужно имя менее громкое, нежели имя Министра», и я написал в телеграмме «Морицу, секретарю Императрицы»**. «Как вы не поняли, что Морицу знакомо имя Адлерберг?» — «На следующий день я отправил вам почтой письмо, где дал отчет о переговорах, добавив, что я поручил г-ну Морицу представить вам более подробное письмо, которое я написал в то же самое время».

Да. Но Императрица задержала телеграмму на много дней и я не увидел г-на Морица сразу же. Эта покупка поставила в затруднительное положение Кабинет, у которого не было денег для этого приобретения.

Я не знал об этом. Мне нужно было только вникнуть в детали расчетов за покупки, которые Наши Суверены поручают нам. — Телеграмма содержала простую просьбу — она должна была быть вам доставлена. Ничего не было решено. После задержки с ответом я думал, что сделка не состоится — и когда, наконец, получил по телеграфу распоряжение о покупке, от имени Их Величеств, — телеграмма, адресованная в посольство, была подписана Мориц***,7 — я должен был поверить в распоряжения Императрицы об услоВ то время как Князь Салтыков уже не был заинтересован в продаже коллекции, он написал мне 14 Января 1861 г., что продал императору Наполеону средневековое оружие за 250 тысяч франков, а остаток коллекции барону Сейльеру за 1750 тысяч франков; а 20 Августа 1861 г. сообщил мне «Я оценил восточное оружие приблизительно в 250 тысяч франков». Таким образом, князь не включил сюда 15 предметов старинного русского оружия, которые оказались в коллекции помимо восточного оружия и которые эксперты, занятые ее покупкой на торгах коллекции Сейльера, по незнанию поместили среди восточного оружия.

** Телеграмма гласила:

Морицу, секретарю Императрицы (написано моей рукой) Барон согласен уступить коллекцию целиком за 190 тысяч франков. — Последнее условие. — Если одобрите телеграфируйте немедленно Посольство.

Париж 10 марта Написано рукой Г-на Грота, 1-го Секретаря Посольства, который отправил телеграмму и сделал ее копию.

*** Телеграмма, которую я сохранил С. Петербург, 18 марта виях сделки, полученные в Петербурге в январе; — предварительные детали вы получили от меня в записке (а меня не просили об этом), которую я вам отправил лично, и в которой я предложил два варианта:

1. Если мне повезет, я получу 329 предметов за 41500 фр.

2. Если придется платить подлинную стоимость, по моей оценке, это будет 52300 фр.

Т. о. получилось, что из 329 объявленных предметов — 15 лишние, это старинное русское оружие, многие из них — исторические, самого высокого художественного значения*,8такие, каких нет ни в Арсенале Царского Села, ни даже в Оружейной Палате. Наконец, когда я получил распоряжение о покупке 329 предметов за 190 тыс. фр., мне пришла в голову мысль попросить у барона Сейльера, в виде возмещения убытков, уступку Императору бесплатно серебряной чаши князя Пожарского, вещи очень большого исторического значения. Я думаю**,9вы ее получите. — Надеюсь, я действовал достаточно деликатно и был рад удачным переговорам в интересах Моего Суверена;

я думаю, что солгал впервые за время моей службы, утаив от барона Сейльера желание купить предмет, который был в его коллекции, что я повлиял на снижение его оценки, сказав, что в Арсенале среди оружия есть дубли и вещи более прекрасные, что не было правдой.

На этом разговор о сделке закончился. — Я чувствовал себя очень взволнованным, но внутренне окаменел. — Я сделал Министру несколько сообщений о моем пребывании в Париже. — Я сказал ему также о приобретении (коллекции. — И. Ю.) Кампана, напомнив слова графа Валевского, затем г-на де Солькса, его начальника в Кабинете, переданные ему мною о том, «что приобретение должно быть хорошим». Я сообщил Министру несколько деталей о своей миссии по поводу Императорской типографии, о чем мне предстояло дать официальный отчет. — Наконец, я сказал, что коллекция Салтыкова должна быть распакована в Зимнем Дворце и временно там размещена Господину Жилю. Посольство России. Париж Величества покупают коллекцию целиком за сто девяносто тысяч франков. Определите способ платежа и ответьте секретарю.

Мориц * Серебряная конская упряжь, герб семьи Долгоруких; — три пары пистолетов с гербом Варшавы, Москвы и именем Алексея Богдановича Мусина-Пушкина, который был комнатным стольником (личным камердинером) царя Алексея Михайловича (и его родного сына); — сабля из позолоченного серебра, скорее всего, принадлежавшая ему же, предметы, вероятно, подаренные ему; — украшенная позолотой пудреница и т. д.

** Это случай, происшедший в действительности; это доказано ниже.

После того (договора. — И. Ю.), который я заключил с бароном Сейльером о том, что он доставит чашу в Посольство, предупредив только, что она должна быть объявлена на торгах, дабы не возбудить недовольство покупателей, уже обманутых продажей оружия, но что он выкупит ее за свой счет, — я отправился в Посольство, где мне сказали: «У нас есть распоряжение передать вам 190 тысяч франков» — Я ответил «Нет. Я выполнил свою миссию, я уезжаю послезавтра; это вы должны заплатить барону Сейльеру, который вам передаст, кроме прочих вещей, чашу князя Пожарского. Я буду просто лично наблюдать за упаковкой оружия».

по распоряжению Ее Величества Императрицы, добавив: «Кажется, Ее Величество оставляет себе в этой покупке сюрприз для Императора», и кончил, добавив, что я уступил бы ему все имеющее отношение к этому делу по части экспозиций, которые, вероятно, должны быть сделаны в Царском Селе.

Я ретировался и, все еще очень взволнованный этой аудиенцией, данной мне во Дворце, где меня увидел Император, проходивший по библиотеке, не смог удержаться и сказал Его Величеству, что не понимаю недовольства, которое Министр выказал мне по поводу покупки.

Сделав успокаивающий жест, Его Величество сказал мне: «Будьте спокойны».

С 7 по 16 апреля я вникал во все детали временного размещения коллекции.

16 апреля (это было Вербное воскресенье) я написал Министру частное письмо, чтобы напомнить о письме относительно Г-на Кёне, отправленном ему из Парижа.

18-го, увидев Министра во Дворце перед его аудиенцией у Императора, я напомнил о своем письме от 16-го. Будучи очень занят в этот момент, он ответил: «У меня нет времени; впрочем, это клевета, которой я не верю»*. Я подумал тогда, что мне остается только Высшая помощь. Вспомнив, что однажды, перед восшествием на престол, Император сказал мне — «Если у вас случится что-нибудь на службе, обращайтесь ко мне», в Святой четверг (20 апреля) я написал Императору.

Я все время болел. То, что я уехал из Петербурга уже немного больным после трех зимних месяцев, во время которых часто работал ночами; происшествие в Эммерике**;11потеря голоса в Париже, все обстоятельства моего возвращения не были для меня благоприятны.

Будучи очень больным, я вынужден был несколько дней оставаться у себя. Я не появился у Их Величеств на Пасхе.

Когда в середине недели я отправился в библиотеку, меня увидел там Император, который милостиво сказал «Христос Воскресе», Я не видел вас на Пасху». Я сказал ему несколько слов о состоянии своего здоровья. Затем Император сказал: «Я хочу, чтобы вы приехали в Царское Село». Без сомнения, это был намек на письмо от 20 апреля.

За время моего ожидания и отсутствия произошло много событий.

После моего возвращения до меня отовсюду доходили слухи, сводившиеся к следующему: в Эрмитаже будут перемены; в качестве начальника называют либо Г-на Гримма, либо Графа Павла Строганова.

* Министр во время аудиенции 4 июля 1861 сказал, что адресовал мне слова, приведенные дальше, в прим. к стр. 278.

** В Эммерике, на границе с Голландией, я был в полночь. Меня встретил там и устроил г-н Жаллюс; не было ночного поезда. Я спал несколько часов в комнате, казалось, совершенно закрытой, но окно которой, выходящее на Рейн (при 1 градусе холода), было наполовину открыто, струя ледяного воздуха, проникавшая через опущенную штору, поразила мое горло. Я проснулся с сильной головной болью. Я заболел еще в Гааге; а на следующий день после моего приезда в Париж полностью потерял голос.

Я понял, что должно что-то произойти — я вспомнил 1852 г., после смерти князя Петра Волконского, факты 1856 г., решение, которое я принял зимой 1855 г., во время войны, и все события в Эрмитаже, который после 1840 г. стал единственным смыслом моего существования, и который в течение долгого времени находится в опасности… — Всё это навело меня на очень серьезные размышления.

Перед Пасхой я уже написал г-ну Гримму, что, будучи больным, не имею возможности выходить, и что у меня есть для него сообщение.

Он пришел. Я напомнил ему, что у нас была в некотором роде общая отправная точка существования при Дворе. «И вы, и я прошли через пансион Муральта, где сформировались люди “совести”; — и если говорить только об Эрмитаже, музее значительном, которому предстоит серьёзная реорганизация, — скажите мне откровенно, правда ли, что вы хотите стать во главе Эрмитажа; — и предприняли ли вы уже что-нибудь для этого?»

После нескольких доверительных слов о своем тяжелом положении во Дворце, Г-н Гримм сказал «Что касается Эрмитажа, да, я сделал шаг в этом направлении», и объяснил, почему сделал это — «ради будущего своего старшего сына, у которого обнаружились склонности к искусствам».

Я сказал: «Вы правы; вы отец семейства, а я почти один на белом свете;

таким образом, думайте только об Эрмитаже, и скажите, что вы сделали в этом направлении. К кому вы обращались?»

Он ответил: «Лично к Императрице, сказавшей, что в Эрмитаже есть два человека, которые им заведовали — Г-н Бруни и Г-н Жиль…, и что это не может состояться». Впрочем, добавила она, «моя судьба решена. В июне я должна уехать».

«Ну хорошо, сейчас апрель, последнее слово еще не сказано — все может свершиться до июня. Я желаю вам того, что вы сами желаете. Вы человек науки и искусства. Вы найдете в 1-м отделении Эрмитажа людей науки, так же, как и вы, немцев, людей бесконечно честных, которые вас поймут и которых поймете вы; тех, кому вы будете полезны благодаря вашему положению рядом с Императорской Семьей. Что касается меня, для кого Эрмитаж всегда был только Эрмитажем, я почел бы за счастье знать, что вы станете его главой».

Г-н Гримм попросил у меня восемь дней на размышление. Какие шаги предпринял он? Я не знаю. Он больше не пришел.

Я сделал тогда, в начале мая, другой шаг — я пришел к Графу Сергею Строганову, который в течение долгого времени был в курсе дел Эрмитажа.

Я сказал ему, что мое положение оказалось уязвимым по такой-то и такой-то причинам; что я узнал общественное мнение — оно называло его сына Павла в качестве будущего начальника; и хотя я с ним не был знаком, но убежден, что это был бы удачный выбор.

Граф ответил, что он ничего не слышал о такой комбинации, и добавил:

«Вы полезны в Эрмитаже, вы должны остаться». «Нет, я больше не полезен, может быть, я даже вреден уважаемым людям, которые окружают меня в 1-м Отделении и которые в лице вашего сына имели бы покровителя, достойного воспитанника своего отца»*. Граф сказал мне, имея в виду Г-на Кёне: «Моя семья никогда не верила во все зло, которое приписывали этому человеку, но теперь мы знаем, что после того, как мы поручили ему приобрести очень важные монеты, все эти прекрасные предметы, купленные им, перешли к нему» и добавил: — «кто может ручаться, что если подобный человек вернется в Эрмитаж, в Кабинет медалей, все редкие предметы Средневековья, единственным знатоком которых он себя считает, не будут им украдены?».

«Ну что же, Г-н Граф, вы сами это сказали. Я не знал об этих покупках и обстоятельствах. Что касается мнения, существующего о Г-не Кёне, вам известно теперь то, что известно в Петербурге всем, кто знает Эрмитаж, вещи, которые там происходят и характер человека. Ваш сын стал бы гарантией будущего». Разговор на этом закончился.

Я хранил в памяти слова Его Величества, сказанные в пасхальную неделю.

Начало лета прошло в привычных работах в Эрмитаже и Арсенале Царского Села. Коллекция Салтыкова была размещена там по распоряжению, данному Его Императорским Величеством. Я сделал описание, которое было отпечатано в дополнение к «Заметкам» о музее.

3-го июля я получил письмо от Министра, в котором он вызывал меня к себе на следующий день вечером. Я отправился туда в 8 часов и оставался с ним наедине в его кабинете до 10 часов.

Вот эпизоды этого очень тягостного свидания, которое я описал, вернувшись к себе.

Аудиенция 4 июля Вы написали Императору, и в этом письме было названо имя Г-на Кёне. — Я прошу вас сообщить мне доказательства его вины, которые у вас есть.

Если Ваше Превосходительство говорит о материальных (вещественных. — И. Ю.) доказательствах нечестности человека, у меня их нет; но против него имеются свидетельства другого рода, то, что можно назвать доказательствами моральными и, более того, историческими.

(Министр резко встал) Я напишу вам официально с просьбой предоставить мне доказательства того, в чем вы его обвиняете.

* Я абсолютно ничего не сказал Г-ну Гримму о Г-не Кёне. Если бы он был назначен вместо меня, или если бы он говорил со мной и я поставил бы его об этом в известность; или если бы он сам был осведомлен об этом.

Если бы вместо Г-на Гримма назначили графа Павла Строганова, его отец, который знал положение вещей в Эрмитаже, сообщил бы ему об этом. В обоих случаях цель была бы достигнута; человек удален, а Эрмитаж сохранен.

(Я поднялся одновременно) Если Ваше Превосходительство потребует от меня официально доказательств юридических, я отвечу официально, что у меня их нет, но ввиду недостатка доказательств я могу привести большое количество моральных и живых свидетельств, которые составляют общественное мнение. Этот человек зарекомендовал себя своими поступками как вор; а я, кроме того, заявляю в частной беседе, что со знаниями, которые у него есть, его поступки — поступки подделывателя (фальсификатора. — И. Ю.) (я намекнул на дело Орла России).

Общественное мнение ничего не значит. Мнение света состоит из нескольких слов, которые повторяются и ничего не доказывают. Вы говорите мне, что Г-н Кёне вор? Если бы он сказал, что вы убийца, должен был бы я этому поверить?

Я был поражен различием в квалификации оценок. Вы предполагаете, что можно было бы назвать меня убийцей, потому что никому в голову не придет назвать меня мошенником?

Это для того, чтобы не повторять слова, которые употребили вы. Что касается общественного мнения, которое является мнением какого-нибудь индивидуума и повторяется, что из этого не сказали обо мне? Я презираю общественное мнение.

Поскольку вы намекаете на то, что могли сказать о вас, я добавлю, что если бы у вас были достаточно чуткие уши, чтобы услышать ответы Жиля, когда речь идёт о вещах, на которые вы намекаете, вы были бы более справедливы к человеку, которого обвинили. Как вы обошлись со мной, когда я вернулся из Парижа?

Я напомнил ему вкратце дело Салтыкова, то, как все произошло*;13— как он забыл обстоятельства, предшествовавшие моему отъезду; сообщение о предварительных переговорах, которое я ему передал; записки, которые я ему подавал; и как, наконец, чаша Пожарского с надписями на ней свидетельствовала о том, что это предмет величайшего исторического значения**.14На это * Когда я напомнил Министру его слова «Это клевета» на мой вопрос 18 Апреля относительно г-на Кёне, он ответил: «Я сказал не так, я сказал: Если мне не предоставляют доказательств того, в чем его публично обвиняют, — тогда это клевета». Помня то, о чем я докладывал, я ответил: «Поскольку вы так говорите, этому надо верить».

** В действительности эту чашу изучили здесь и установили подлинность древних славянских надписей, как-то:

Лета 7137 году (т. е. 1629) дал в дом святые и живоначальные Троицы и Великого Чюдотворця Александра Свирского Чашу сию сребряную Большую водосвященную Боярин Князь Дмитрей Михайлович Пожарской с своими детьми, со Князем Петром, да со Княз(ем) Феодором да со Княз(ем) Иваном в вечные благо… Министр с большой степенью лояльности сказал: «Я очень раздосадован.

В добрый час, по меньшей мере, вы сняли у меня камень с души»; — а я добавил: «Да, у вас есть доказательство того, что Жиль убежден в вашей порядочности, но больше нельзя давать себя обманывать».

У всех Министров, окружающих Императора, в сотни раз больше ума и опыта, чем у людей, приближенных к вам; но из этого следует: обремененные делами, вы обязательно оказываетесь в руках этих людей, которые вам говорят разные вещи. Если это люди честные, все идет хорошо; но если это мошенники, вас неизбежно обманывают, и знаете, почему? потому, что у вас в голове тысячи дел; у мошенника — только одно — обмануть; и если он ловок, он использует сотни способов; Итак, у мошенника в сто раз больше хитрости, чем у вас».

Вам нужно доказательство? Один из самых умных, достойных и рыцарственных людей, какие когда-либо были в России; ваш бывший коллега Граф Василий Перовский, которого я хорошо знал и который начиная с 1826 г.

всегда выказывал мне доверие и уважение, а перед смертью передал мне привет через своего брата Бориса и могиле которого в монастыре Св. Георгия в 1858 г. я поклонился от всего сердца, Граф Василий, уезжая в Оренбург, был предупрежден, что он встретится там с мошенником, опасным и очень ловким. Он ответил: «Да. Я это знаю, но я буду настороже, и он меня не обманет». И что же случилось? Меньше, чем через год этот мошенник так втерся в доверие к Графу, что обманул его полностью, и безнаказанно совершил чудовищные поступки.

Да, это был генерал Целковский.

Вам виднее; вы сами снабжаете меня аргументами; я не знал имени человека, его назвали вы. Мошенник всегда выигрывает. Истина становится известной позже, но слишком поздно.

Министр дал мне возможность рассказать о других известных фактах и ни в чем мне не противоречил. Я напомнил ему 1856 г., то, как я вел себя со всей тактичностью в деле Орла России, лично ознакомив с ним его, прежде чем представить докладную записку, о которой я говорил с Великим Князем Константином! Министр ответил на это: «Вы только исполнили свой долг», на что я сказал: «Без сомнения, но это ничего не дало».

(Последнее слово не закончено, т. к. граверу не хватило места).

Археологическое общество опубликовало эти надписи факсимиле и объяснило, что сия чаша была подарена князем Пожарским, который был назначен устранить в стране зло, от которого страдали верные православные, в разгар войн начала века. Поляки совершили набеги до монастыря Александра Свирского в 36 верстах от Олонца. Церковь была разрушена; и именно князь Пожарский восстановил ее, подарил эту чашу для святой воды, вероятно, к празднику (Св.) Епифании. Четыре его сына достойны упоминания, т. к. младший умер совсем молодым. Русские археологи оценивают эту чашу как очень важный исторический памятник.

Могу я вас спросить, правда ли, что Г-на Кёне публично обвиняют, предъявляя ему в качестве главного аргумента изменение положения Всадника Св. Георгия: «что когда он изображен обернувшимся налево, кажется, будто он спасается бегством от врага?»

Да, он так сказал.

В таком случае, сейчас я узнал от вас то, что тщетно искал раньше — довод, на который ссылаются; но если так, очень легко доказать, что в этом нет ни малейшего основания, и что это изменение — обман.

Изменив (положение Всадника. — И. Ю.) снова, сделали бы больше, чем оплошность — совершили бы ошибку.

Не мне об этом судить. Это вам, Министру Государства, следует предупредить Императора; а Императору — решить, что надо делать.

Моя задача — на основании данной Присяги сказать все, что направлено против блага Государства, и попытаться этому помешать — доказать то, что я знаю, что дало мне исследование.

Министр не ответил ничего. Я сказал ему: «Это мое глубокое убеждение».

Весь этот тягостный разговор очень сильно на меня подействовал. Я сказал с воодушевлением и, думаю, со слезами на глазах: «Я в состоянии такого нервного возбуждения, что если бы степи Киргизии не были так далеко, я отправился бы испробовать на себе действие кумыса. Надо будет прибегнуть к чему-то другому». Потом я добавил: «Г-н Министр, я не думаю, что могу оставаться под вашим начальством».

Почему же? — Если вы неважно себя чувствуете, попросите отпуск на некоторое время.

Аудиенция, затронувшая еще другие эпизоды, продолжалась до 10 часов.

Министр посмотрел на часы и сказал доброжелательно «Меня ждут. Я должен принять посетителя».

Действительно, покинув Кабинет Министра и проходя по Салону, я увидел там Г-на Бенардаки. Он посмотрел на меня с некоторым удивлением.

Я подумал тогда, что он не слышал моего разговора с Министром, а только его голос, который, я думаю, проникал сквозь стены — так же, как и мой.

16-го июля я был в состоянии крайнего возбуждения, которое не прекращалось и вернуло симптомы старой болезни, от которой я с таким трудом излечился.

17-го июля я написал Министру прошение об отпуске, чтобы отправиться на морские ванны.

Я знал, что он собирался уехать в Биарриц.

Я подумал, что там, на отдыхе, он смог бы легко понять то, о чем я ему говорил.

После того, как я узнал об аргументе Г-на Кёне (см. стр. 274), оставалось только показать воинское знамя, сделав его столь малых размеров, чтобы я смог увезти его с собой.

К официальному письму я добавил частное, в котором изложил свое желание.

Обремененный делами, Господин Министр, здесь вы не имеете времени;

там у вас будет досуг. Когда я предъявлю вам все факты, вы сможете судить сами; т. к. доказательства, представляемые вам, осязаемы; но я должен предъявить их лично. Тогда речь не шла о новом изменении и возвращении того, что Ваше Превосходительство объявил невозможным, и что было бы политической ошибкой. Но у Вашего Превосходительства будет доказательство чувства, которое побудило меня действовать, и поскольку это мое убеждение, Ваше Превосходительство поймет, что, следуя своей совести, я не мог действовать иначе; я связываю оставшийся отпуск с надеждой на то, что вам откроется истина в этом деле.

23-го Министр ответил, что Император соблаговолил предоставить мне отпуск, о котором я ходатайствовал, и добавил:

«Отправляясь за границу для лечения, во время которого запрещены любые занятия делами, прошу вас согласиться отложить на другое время изучение исторического вопроса, о котором вы хотите беседовать со мной в Биаррице».

Я уехал 5 августа.

4 августа, явившись к Императору, который хотел дать мне поручение по поводу оружия, предназначенного Шамилю, я спросил Его Величество:

«Могу я написать исследование о воинском Знамени Империи?»

Его Величество сказал «Да».

Я поехал в Бейсеваль, на берег Ла Манша, но там влияние моря на мое состояние оказалось не очень благотворным; надо было избежать возможности простуды. — Мне сказали, что следует выбрать промежуточное место между Ниццей, где влияние моря очень мягкое, и Севером, где оно слишком сильное, — такое, как Аркашон. Именно о нем мне уже говорил в Париже Граф Киселев.

Я подумал, что, увидев меня в Биаррице, Министр пожелал бы сказать мне: «Раз уж вы здесь, давайте обсудим (вопрос. — И. Ю.)».

У меня было с собой все, что я приготовил. Я подошел в Биаррице к Министру как путешественник, прибывший на воды по состоянию здоровья; и встретился с ним несколько раз на пляже, где он беседовал со мной как с любым другим путешественником.

Таким образом, я должен был дожидаться отъезда Министра из Биаррица в конце августа. Я собирался провести несколько дней в Мадриде и посетить там музеи, потом в Валенсии.

В конце сентября я вернулся на свой пост.

Министр вернулся в конце октября.

В ноябре пришел приказ выдать в Публичную библиотеку многие серии книг из библиотеки Эрмитажа.

В ноябре того же года я увиделся с Графом Сергеем Строгановым. Встал вопрос об Эрмитаже. Граф полагал, что я в нем останусь. Он сказал: «Многие ваши помощники заявили, что они скорее всего покинут музей, если уйдете вы»*. В связи с этим вновь зашла речь о Г-не Кёне, о доме, который он купил, по его словам, за 68 тысяч рублей на приданое жены.

Граф сказал: «На моей семье он заработал эту сумму. Он сумел получить от 10 до 12 тыс. рублей за Орла в Москве. Вместе с небольшим приданым жены это помогло ему купить дом».

На такие слова не отвечают и ждут, что какое-то обстоятельство, непредвиденное, счастливое, заставит восторжествовать истину.

Сколько раз я просил об этом Бога!

Я думал: Граф Строганов — человек характера возвышенного и строгого.

Он сам, по своей воле, говорил со мной в мае о Г-не Кёне, он сам сказал мне сегодня прямо: «Я говорю с вами конфиденциально».

1-го декабря должны были придти уполномоченные из Публичной библиотеки.

Я приветствовал их словами: «Я здесь, Господа, чтобы лично выполнить приказ Императора». И так как встал вопрос о способе возврата и передачи тысяч манускриптов и томов, я добавил: «Все в порядке в коллекциях Эрмитажа. Я отвечаю за всех помощников, с которыми имею счастье работать;

я отвечаю даже за тех, кто умер» (Грефф, Фрейтаг, Шардиус, Нумерс).

«Как можете вы — сказал мне главный из уполномоченных г-н Собольщиков, один из тех, кто пользовался наибольшим доверием Барона Корфа, — отвечать за все, что находится сегодня в Эрмитаже, когда мы знаем, что там есть вор?» Он добавил: «Уже 15 лет я знаю, что г-н Кёне — вор».

Я ответил, что Г-на Кёне уже в течение долгого времени нет в 1-м Отделении Эрмитажа; а на замечание, сделанное Г-ну Собольщикову одним из моих * Это подтверждало мнение о том, что должно было произойти. Чему верить в действительности? Каждый раз, когда гофмаршал, ожидаемый Г-ном Гедеоновым и Г-ном Кёне, приходил инспектировать коллекцию Кампана, стоило ему уйти, видели, как Г-н Кёне услужливо брал под руку Г-на Гедеонова и удалялся вместе с ним. В связи с этим возникло определенное мнение. Откровенно говорили о том, что задуманная Г-ном Кёне комбинация заключалась в следующем: Г-н Гедеонов — директор, а Г-н Кёне — Генеральный секретарь Музея, другими словами, интриган. Г-н Гедеонов, человек чужой в Петербурге, не знал ничего. Я очень хвалил прекрасные вещи, приобретенные им, Императору и Министру, и гофмаршалу. Я даже высказал свое мнение Ее Высочеству Великой княгине Марии Николаевне, которая с ним не согласилась. Я с похвалой отозвался Г-ну Гедеонову о Г-не Стефани как об археологе; но я воздержался от каких бы то ни было слов, касающихся Г-на Кёне, — Это противоречило моему достоинству. — Я должен был говорить откровенно с моими начальниками.

Я всегда поступал так, когда это требовалось. Это долг совести. Я никогда не оставался в стороне.

помощников Г-ном Муральтом (при этом присутствовал также Г-н Куник) «что было бы очень трудно доказать то, о чем он говорил», Г-н Собольщиков добавил: «Пятьдесят человек могли бы подписаться под тем, что я сказал».

Наступила тишина. Что делать в подобном случае? Без сомнения, это известно; Но если бы об этом говорилось и если бы еще спросили: «где юридические доказательства?»

Надо ждать.

Подождем, что пошлет Бог. Может быть, в последний момент Он заставит восторжествовать истину.

Люди, бесконечно уважаемые благодаря своему моральному облику, люди, которые знают положение вещей, говорят мне: «Вы должны ждать — вы сделали все, что могли».

Некоторые мои помощники также дали мне понять то, о чём говорил Граф Строганов — после моего ухода они не могли бы ни в коем случае остаться, и я не должен покидать их.

Я ждал и все еще жду, одолеваемый тягостными мыслями. Столько неуверенности в человеке!

Сколько раз я задумывался над этим! Если Император знал, и у Него было время поступить так, как Св. Людовик — самому спросить людей?

Тем, кого останавливают слова «Где юридические доказательства ваших обвинений?» Что можно было бы им сказать? В ответ на вопрос Суверена говорили бы с таким доверием, которое видят в безупречном Величии на троне.

В таком случае, остается только уйти, как это сделали бы те, кому известно положение вещей? — говорят то, что знают и что подсказывает им совесть.

Ожидая, я готовил работу «осязаемой» демонстрации большого обмана.

Слова «Всадник, повернувшийся налево, похож на спасающегося бегством от врага» прозвучали как гром среди ясного неба. Я хотел в Биаррице лично показать маленькое знамя, которое приготовил и взял с собой.

На самом деле нужно только показать знамя, чтобы продемонстрировать:

№ 1. Есть материальная невозможность вышеприведенного аргумента.

Смотрите!

Что касается следующих пунктов:

№ 2. — Всадник Св. Георгий, повернувшийся налево — одинаково изображён:

— В Англии, на ордене Подвязки.

— В Неаполе и Парме — на ордене Св. Георгия Объединения.

— В Ганновере — на ордене Св. Георгия. Надо только сравнить.

№ 3. — Всадник Св. Георгий, повернувшийся налево, то-есть, на Восток, в России — это образ победы над Татарами, пришедшими с Востока и угрожающими Западу; в русских национальных песнях это также образ победы над Татарами.

Этот всадник — сам по себе легенда, такая, какой она рассказана и изображена в популярных молитвенных книгах России. Эта легенда получила распространение после Куликовской битвы.

№ 4. — Это доказано монетами, на которых изображен Всадник Св. Георгий в повороте налево, со времен Василия Дмитриевича, сына Дмитрия Донского.

Нужно только представить доказательства в поддержку.

№ 5. — Левая сторона — это преимущественно сторона Гибеллинов, иначе говоря, Императоров.

Так говорят итальянские авторы, нужно их только цитировать.

№ 6. — Левая и правая стороны формально признаны равноценными Св. Петром, законодателем геральдики, и по его словам, возможен любой поворот — и налево, и направо, и это ни в чем не нарушает правил геральдики.

№ 7. — Что касается Двуглавого Орла, одна из глав которого смотрит на Восток, а другая, в знак защиты, на Запад — в геральдике нет никакого правила, касающегося изображения Орла. — Это не обязательный тип, все зависит от страны и памятников.

Нужно только консультироваться с книгами по предмету.

№ 8. — Как отправную точку Герба Российской Империи авторы — современники Ивана Грозного — изображают Всадника Св. Георгия в повороте налево.

Нужно только предъявить труд того времени.

Вот к чему сводятся факты.

1. Главный предмет мог бы быть показан только в присутствии Императора и перед Знаменем, что откроет истину.

Надо будет просить об этом письменно. Сейчас известны очень важные вещи — то, что мне сказал сам граф Блудов о существовании книг, опубликованных с одобрения цензуры через два года после издания указа, и противоречащих указу, т. к. они дают изображение Всадника Св. Георгия, повернувшегося налево, как это изображалось когда-то. — Эти книги продают народу, который на знаменах видит Св. Всадника в повороте направо. Чему верить?

Это важно.

Когда серьезная и очень трудная работа по всем вопросам знамени и герба, которую я готовлю, — начиная с единственно верной старинной легенды о Св. Георгии, повернувшемся налево, — будет закончена, останется только присоединить ее к этим трем тетрадям, столь мучительно писавшимся мною.

Это будет свидетельство, оставленное мною.

Император узнает истину. Она откроется слишком поздно; но тем не менее, полезно будет ее узнать.

Может ли Суверен сказать себе, что Его обманутый слуга сделал все возможное для того, чтобы воспрепятствовать злу; и если этому слуге не хватило ловкости и предвидения, по меньшей мере в том, что он сделал, он неизменно предан тому, что велит Присяга.

Gille Florent A. la Mmoire de l’impratrice Alexandra Feodorovna. Paris, 1861.

Титульный лист с форзацем книги Ф. Жиля «Памяти Императрицы Александры Фёдоровны». Париж, 1861. На форзаце слева, внизу, надпись карандашом в овале:

Памяти Императрицы Александры Федоровны Когда смерть поражает высочайшие семьи, призванные Провидением на троны этого мира для управления им, скорбь пробуждается в народах.

В глубоком трауре народы вопрошают себя. Они поддерживают Августейших персон, которых Божественная воля подчинила закону, общему для всех смертных. Они соединяют имя Супруги с именем Супруга.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |
 
Похожие работы:

«олег Кузнецов Правда о мифах КарабахсКого КонфлиКта олег Кузнецов Правда о мифах КарабахсКого КонфлиКта москва минувшее 2013 ББК 63.3(2)613 К 89 Олег Кузнецов Правда о мифах Карабахского конфликта. — М.: Минувшее, 2013. — 216. ISBN 978-5-905901-11-9 Монография историка, к.и.н. Олега Кузнецова, посвящена критическому разбору содержания некоторых эссе из сборника интернет-публикаций Станислава Тарасова Мифы о карабахском конфликте, в которых автор вольно или по недомыслию примитивизирует,...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ВСЕРОССИЙСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ НАЛОГОВАЯ АКАДЕМИЯ МИНИСТЕРСТВА ФИНАНСОВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Е.О. Малыгин, Е.В. Никульчев СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ ПРОЦЕССА УПРАВЛЕНИЯ ПРОЕКТИРОВАНИЕМ РАЗРАБОТКИ НЕФТЯНЫХ МЕСТОРОЖДЕНИЙ Монография МОСКВА 2011 УДК 338.22.021.4 ББК 33.361 М-20 РЕЦЕНЗЕНТЫ: ДОКТОР ТЕХНИЧЕСКИХ НАУК, ПРОФЕССОР А.К. КАРАЕВ КАНДИДАТ ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУК, ДОЦЕНТ О.В. КУБЛАШВИЛИ Малыгин Е.О., Никульчев Е.В....»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Тамбовский государственный технический университет П.В. Балабанов МЕТОДЫ И СРЕДСТВА ИССЛЕДОВАНИЯ ХАРАКТЕРИСТИК ТЕПЛО- И МАССОПЕРЕНОСА РЕГЕНЕРАТИВНЫХ ПРОДУКТОВ И ПОГЛОТИТЕЛЕЙ ДЛЯ СИСТЕМ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ Ч а с т ь 1. МЕТОДЫ И СРЕДСТВА ОПРЕДЕЛЕНИЯ ТЕПЛОФИЗИЧЕСКИХ ХАРАКТЕРИСТИК Рекомендована научно-техническим советом университета в качестве...»

«МАНСУРОВ Г.Н., ПЕТРИЙ О.А. ЭЛЕКТРОХИМИЯ ТОНКИХ МЕТАЛЛИЧЕСКИХ ПЛЕНОК МОСКВА, 2011 УДК 541.13 Печатается по решению кафедры основ экологии и редакционноиздательского совета Московского государственного областного университета Рецензент: доктор химических наук, профессор кафедры электрохимии Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова Стенина Е.В. Мансуров Г.Н., Петрий О.А. Электрохимия тонких металлических пленок. Монография. -М.: МГОУ, 2011. -351 с. В монографии представлены...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ В. Л. Чечулин История математики, науки и культуры (структура, периоды, новообразования) МОНОГРАФИЯ Пермь 2013 УДК 51; 16 ББК 22.1 Ч 57 Чечулин В. Л. История математики, науки и культуры (структура, периоды, ноЧ 57 вообразования): монография / В. Л. Чечулин; Перм. гос. нац....»

«Министерство образования Российской Федерации Рязанский государственный педагогический университет им. С.А. Есенина Т.В. Еременко Современные информационные технологии в университетских библиотеках США Монография Рязань 2001 ББК 78.34(7США)757.11 Е 70 Книга издана при поддержке Управления образовательных и культурных программ Государственного Департамента США в рамках программы малых грантов, реализуемой на территории Российской Федерации Американским советом по международным исследованиям и...»

«Институт экономики, управления и права (г. Казань) Научно-исследовательский институт социальной философии С. А. АЗАРЕНКО ТОПОЛОГИИ СООБЩЕСТВА Казань Познание 2014 УДК 101.1:316 ББК 87.6 А35 Печатается по решению ученого совета и редакционно-издательского совета Института экономики, управления и права (г. Казань) Научный редактор: О. Д. Агапов, д-р филос. наук, профессор, директор НИИ социальной философии ИЭУП (г. Казань) Рецензенты: Е. Л. Яковлева, д-р филос. наук, профессор; А. Е. Смирнов, д-р...»

«В.М. Фокин В.Н. Чернышов НЕРАЗРУШАЮЩИЙ КОНТРОЛЬ ТЕПЛОФИЗИЧЕСКИХ ХАРАКТЕРИСТИК СТРОИТЕЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ ИЗДАТЕЛЬСТВО МАШИНОСТРОЕНИЕ-1 В.М. Фокин В.Н. Чернышов НЕРАЗРУШАЮЩИЙ КОНТРОЛЬ ТЕПЛОФИЗИЧЕСКИХ ХАРАКТЕРИСТИК СТРОИТЕЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ МОСКВА ИЗДАТЕЛЬСТВО МАШИНОСТРОЕНИЕ-1 УДК 620.179.1.05: 691:658.562. ББК 31.312. Ф Р е ц е н з е н т ы: Доктор технических наук, профессор Д.А. Дмитриев Доктор технических наук, профессор А.А. Чуриков Фокин В.М., Чернышов В.Н. Ф7 Неразрушающий контроль...»

«Федеральное агентство по рыболовству Федеральное государственное унитарное предприятие Всероссийский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии (ФГУП ВНИРО) N. P. Antonov CommerCiAlly hArvested sPeCies of fish of the KAmChAtKA regioN: biology, stocks and fisheries Moscow • VNIRO Publishing • 2011 Н. П. Антонов ПРОМЫСЛОВЫЕ РЫБЫ КАМЧАТСКОГО КРАЯ: биология, запасы, промысел Москва • Издательство ВНИРО • 2011 УДК 597-152.6:639.2.053.8:6 Редакционный совет ФГУП ВНИРО: А. Н....»

«ЧАСТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ, КУЛЬТУРЫ И ДЕЛОВОГО АДМИНИСТРИРОВАНИЯ Чекмарев Олег Петрович ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ КОНЦЕПЦИИ ЛИЧНЫХ ИЗДЕРЖЕК Санкт-Петербург 2008 УДК ББК 65.05 Ч 37 ISBN 5-7422-1744-7 Чекмарев О.П. Теоретические основы концепции личных издержек. – СПб.: Изд. Политех. ун-та, 2008, 184с. Рецензенты: Зав. кафедрой экономической теории СПбГАУ д.э.н., профессор П.М. Лукичев Профессор кафедры экономической теории и национальной экономики...»

«ФОНД ПРАВОВЫХ ПРОБЛЕМ ФЕДЕРАЛИЗМА И МЕСТНОГО САМОУПРАВЛЕНИЯ ОФИЦИАЛЬНОЕ ЭЛЕКТРОННОЕ ОПУБЛИКОВАНИЕ ИСТОРИЯ / ПОДХОДЫ / ПЕРСПЕКТИВЫ Под редакцией заслуженного юриста Российской Федерации, доктора юридических наук, профессора Национального исследовательского университета Высшая школа экономики В.Б. Исакова Москва • 2012 УДК 34:002 ББК 67.400.6 О91 Официальное электронное опубликование: История, подходы, перспективы / Под ред. проф. В.Б. Исакова. — О91 М.: Формула права, 2012. — 320 с. ISBN...»

«Алексеев Т.В. Индустрия средств связи Петербурга-Ленинграда для армии и флота в эпоху потрясений и модернизации. 1900-1945 годы Санкт-Петербург 2010   ББК 68.517:68.49(2) А47 Рецензенты: доктор исторических наук, профессор А.В. Лосик доктор исторических наук, профессор А.Н. Щерба Алексеев Т.В. Индустрия средств связи Петербурга-Ленинграда для армии и флота в эпоху потрясений и модернизации. 1900гг.: Монография / Т.В. Алексеев. – СПб.: СПбГПУ, 2010. – 643 с. В монографии на основе анализа...»

«ПОРТРЕТ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО МИГРАНТА Основные аспекты академической, языковой и социокультурной адаптации Научный редактор кандидат исторических наук Е.Ю. Кошелева Томск 2011 УДК 316.344.34:378.2-054.7 ББК С55.55 П 60 Рецензенты: д.ист.н. Шерстова Л.И., к.фил.н. Михалева Е.В. Научный редактор: Е.Ю. Кошелева Авторский коллектив: Л.С. Безкоровайная (гл. 1. § 2), Л.Б. Бей (гл. 1. § 2), В.В. Бондаренко (гл. 3. § 4), Л.Н. Бондаренко (гл. 3. § 4), Е.Н. Вавилова (гл. 2. § 2), Т.Ф. Волкова (гл. 2. § 1),...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт теоретической и экспериментальной биофизики Институт биофизики клетки Академия государственного управления при Президенте Республики Казахстан МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Тульский государственный университет Тараховский Ю.С., Ким Ю.А., Абдрасилов Б.С., Музафаров Е.Н. Флавоноиды: биохимия, биофизика, медицина Sуnchrobook Пущино 2013 Рекомендовано к изданию УДК 581.198; 577.352 Ученым советом Института теоретической ББК 28.072 и...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Сибирский федеральный университет А.В. Леопа ТРАНСФОРМАЦИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ В ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД ИСТОРИИ конец XX – начало XXI века Монография Красноярск СФУ 2012 УДК 930.1 ББК 60.03 Л479 Рецензенты: А.И. Панюков, д-р филос. наук, проф., проф. кафедры философии и социологии Рос. гос. аграр. ун-та – МСХА им. К.А. Тимирязева; М.Н. Чистанов, д-р филос. наук, доц., зав. кафедрой философии и культурологии Хакас. гос. ун-та им. Н.Ф. Катанова...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЮРИДИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ Курчеев В. С., Болотникова О. В., Герасимов Ю. Е. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СИСТЕМАТИЗАЦИИ ПРАВА В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ Монография Новосибирск 2008 УДК 340/341 ББК 67.022.15 К 939 Курчеев В. С., Болотникова О. В., Герасимов Ю. Е. Теоретические основы систематизации права в условиях...»

«Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Северо-Осетинский институт гуманитарных и социальных исследований им. В.И. Абаева ВНЦ РАН и Правительства РСО-А ПАРСИЕВА Л.К., ГАЦАЛОВА Л.Б. ГРАММАТИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ВЫРАЖЕНИЯ ЭМОТИВНОСТИ В ЯЗЫКЕ Владикавказ 2012 ББК 8.1. Парсиева Л.К., Гацалова Л.Б. Грамматические средства выражения эмотивности в языке. Монография. / Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Северо-Осетинский институт гуманитарных и социальных исследований им....»

«Л.Н. ЧАЙНИКОВА ИЗДАТЕЛЬСТВО ТГТУ УДК 332.1 ББК У291.823.2 Ч-157 Р е ц е н з е н т ы: Доктор экономических наук, профессор, заведующий кафедрой отраслевой экономики, декан факультета управления и психологии Чувашского государственного университета им. И.Н. Ульянова Е.Н. Кадышев Доктор экономических наук, профессор кафедры Экономика и управление Тамбовского государственного технического университета В.Д. Жариков Чайникова, Л.Н. Ч-157 Методологические и практические аспекты оценки...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное агентство по образованию Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования Уральский государственный педагогический университет Институт социального образования Центр сопровождения профессиональной самореализации студентов и выпускников Института социального образования В. В. Байлук Ч ЕЛО В ЕКОЗ НАН И Е Книга пятая Принципы и методы воспитания и самовоспитания студентов Монография Екатеринбург 2007...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЭКОНОМИКИ И ФИНАНСОВ КАФЕДРА ЦЕНООБРАЗОВАНИЯ И ОЦЕНОЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Т.Г. КАСЬЯНЕНКО СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ ОЦЕНКИ БИЗНЕСА ИЗДАТЕЛЬСТВО САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА ЭКОНОМИКИ И ФИНАНСОВ ББК 65. К Касьяненко Т.Г. К 28 Современные проблемы теории оценки бизнеса / Т.Г....»








 
© 2013 www.diss.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Методички, учебные программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.