WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |

«О.А. Ковалев Нарративные стратегии в творчестве Ф.М. Достоевского Монография УДК 830(47) ББК 83.3(2)5-022.8-8 Достоевский Ф.М. К 56 Рецензенты: докт. филол. наук, профессор кафедры теории, ...»

-- [ Страница 1 ] --

Министерство образования и науки РФ

Алтайский государственный университет

О.А. Ковалев

Нарративные стратегии

в творчестве

Ф.М. Достоевского

Монография

УДК 830(47)

ББК 83.3(2)5-022.8-8 Достоевский Ф.М.

К 56

Рецензенты:

докт. филол. наук, профессор кафедры теории,

истории и методики преподавания литературы

Алтайской государственной педагогической академии

Р.Н. Семыкина;

докт. филол. наук, профессор, зав. кафедрой русского языка и литературы Брюссельского свободного университета К.Г. Алавердян К 56 Ковалев, О.А.

Нарративные стратегии в творчестве Ф.М. Достоевского [Текст] : монография / О.А. Ковалев. – Барнаул :

Изд-во Алт. ун-та, 2011. – 316 с.

ISBN 978-5-7904-1154- Монография является продолжением предыдущего исследования автора «Нарративные стратегии в литературе», опубликованного в 2009 г. и посвященного некоторым теоретическим аспектам изучения нарратива. Настоящая работа представляет собой анализ нарративных стратегий в произведениях Ф.М. Достоевского. Книга предназначена специалистам по нарратологии и творчеству писателя.

УДК 830(47) ББК 83.3(2)5-022.8-8 Достоевский Ф.М.

ISBN 978-5-7904-1154- © Ковалев О.А., © Оформление. Издательство Алтайского государственного университета,

ВВЕДЕНИЕ

Особенности предлагаемого читателю исследования определены представленным в нем взглядом на поэтику Ф.М. Достоевского с точки зрения структуры коммуникации. Несмотря на значительное количество работ, рассматривающих различные культурные феномены в коммуникативном аспекте 1, данный подход в настоящее время нельзя признать ни устаревшим, ни тем более исчерпанным. В литературоведении его возможности реализованы лишь частично: на сегодняшний день наиболее успешно и убедительно он применяется в нарратологии, рассматривающей повествование как зафиксированную в тексте структуру, организующую реальную коммуникацию автора и читателя. В.И. Тюпа определяет нарратологию как дисциплину, исследующую «коммуникативную природу текстообразующего освоения событий» [Тюпа, 2001a, с. 5] (курсив здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, принадлежит авторам цитируемых сочинений. – О.К.). При этом художественный нарратив понимается как особая разновидность коммуникации, специфика которой связана не только с парадоксальной природой художественного текста, но и с особым характером идентичности, которую литература предлагает автору и читателю. К сожалению, в нарратологии в настоящее время востребован далеко не весь круг проблем и вопросов, связанных с категорией идентичности. Недостаточно внимания, в частности, уделяется закономерностям авторского самоопределения и его отражению в структуре нарратива различных эпох 2. Безусловно, в рамках столь небольшой по объему работы было невозможно охватить все аспекты темы «коммуникация у Достоевского». Ограничение исследовательского поля лучше всего отражает название книги: нас интересовали нарративные стратегии.

                                                             Вот некоторые из них: [Кумлева, 1988; Сапожникова, 1998; Короткова, 2001; Попова, 2007a, 2007b; Иванцова, 2002; Киселев, 2005; Степанов, 2005; Максимова, 2005; Шмид, 2008].

2 Примером исследования, посвященного эволюции форм авторской идентичности, является книга М.П. Абашевой «Литература в поисках лица (русская проза в конце ХХ века: становление авторской идентичности»

[Абашева, 2001].

Относительно недавняя работа А.Д. Степанова «Проблемы коммуникации у Чехова» [Степанов, 2005], представляющая собой попытку применения бахтинской теории речевых жанров к изучению поэтики отдельно взятого писателя, показала перспективность, значимость и актуальность исследований коммуникации в художественных текстах. Автор названной работы описал специфику функционирования таких жанров, как спор, проповедь, просьба, приказ, жалоба, исповедь. При этом А.Д. Степанова интересовала прежде всего изображенная коммуникация. Тот аспект, который выражает пара «повествователь – читатель», был сознательно исключен исследователем из рассмотрения [Степанов, 2005, с. 55]. В отличие от данного исследования, наша работа посвящена не просто коммуникации, а нарративным стратегиям в произведениях Достоевского. Поэтому мы не ставили перед собой задачу систематизации и описания разных типов коммуникации в его творчестве. Нас интересовало то, как выбранный в тексте тип отношений между нарратором и адресатом отражает и одновременно формирует коммуникацию автора и читателя, как процессы сюжетообразования и повествовательная структура произведений Достоевского выражают его авторские стратегии.

Сегодняшняя популярность нарратологии объясняется различными факторами, среди которых не последняя роль принадлежит кризису большинства теоретических моделей литературного произведения в конце ХХ в. Теория нарратива, в силу своего относительно конкретного характера, была воспринята как некий противовес отвлеченному теоретизированию. Однако нарратологическая парадигма обладает несомненным теоретическим потенциалом. В настоящее время хорошо ощущается потребность в новых способах анализа нарратива. Следует, видимо, согласиться с исследователями, констатирующими начало нового этапа в истории нарратологии, основной особенностью которого стал поиск более широкого определения границ нарративности, учет роли нарратива в системе культуры, многообразных связей с различными социальными и культурными феноменами. Характеризуя ситуацию в современной науке о повествовательных текстах, Е.Г. Трубина отмечает общую для многих исследователей неудовлетворенность структуралистским и семиотическим подходами, с характерной для них строгостью метода: «Область исследования, которая еще недавно казалась точно определенной и высоко развитой, претерпевает серьезные изменения по мере того, как все новые и новые стратегии интерпретации вторгаются туда, где совсем недавно царили структуралистская и семиотическая уверенность в том, что возможны строгая, “формальная”, поэтика или “наука” нарратология»

[Трубина, 2002, с. 51].

Сильной и одновременно слабой стороной современной нарратологии является ее интегративный характер:

теория нарратива привлекает сегодня не только литературоведов, но и лингвистов, философов, психологов, историков 1. Неудивительно, что многие нарратологи испытывают потребность в максимально широком определении нарративности. Так, Й. Брокмейер и Р. Харре определяют нарратив как «различные формы, внутренне присущие процессам нашего познавания, структурирования деятельности и упорядочивания опыта» [Брокмейер, Харре, 2000, с. 39].

Ориентируясь на междисциплинарный статус данной науки, В.И. Тюпа определяет объект нарратологии как «культурное пространство, образуемое текстами определенной риторической модальности», а ее предмет – как «коммуникативные стратегии и дискурсивные практики нарративной интенциональности» [Тюпа, 2001а, с. 10].

В очередной раз, словно напоминая нам о том, что граница между литературой и нелитературой не может не быть проблематична, а для описания любой сложной системы необходимо построение дополняющих друг друга моделей, наиболее востребованным в литературоведении, в частности в нарратологии, которая, как известно, занимается любыми повествовательными, а не только художественными текстами 2, стал междисциплинарный подход.

                                                             Е.Г. Трубина, говоря о различных традициях изучения нарратива, приходит к выводу о существовании разных нарратологий, или теорий нарратива: «…обилие имен и традиций, с позиций которых нарратив осмысливался, делает проблематичным разговор о какой-то единой дисциплине, напротив, более точным будет говорить о разных нарратологиях, или, что то же самое, теориях нарратива» [Трубина, 2002, с. 21].

2 О несущественности для нарратолога различий между литературным и повседневным повествованием писал Ф. Штанцель [Stanzel, 1984, s. 11].

С точки зрения методологии и прежде всего благодаря примененному в ней антропологическому подходу к анализу художественного текста данная работа не укладывается в рамки классической нарратологии, для которой, по замечанию В. Шмида, не характерен интерес к борьбе автора с самим собой [Шмид, 2008, с. 56]. Однако антропологический подход весьма продуктивен при изучении структур повествования, так как сочинение историй не может быть четко отделено от процесса построения реальных жизненных сюжетов. Человек проживает свою жизнь, параллельно сочиняя и даже «рассказывая» себя, и потому «жизни прожитые и жизни рассказанные тесно взаимосвязаны и взаимозависимы. … истории, рассказанные о жизни, вмешиваются в прожитую жизнь еще до того, как она проживается и о ней становится возможным рассказать…»

[Бауман, 2002, с. 9].

При этом правомерно и даже необходимо рассмотрение нарративности как набора специальных инструкций и норм, благодаря которым тот или иной конкретный случай может быть интегрирован в «некий обобщенный и культурно установленный канон» [Брокмейер, Харре, 2000, с. 37]. По утверждению Й. Брокмейера и Р. Харре, нарратив содержит определенные способы трансформации и упорядочения опыта в различных практиках коммуникации, а значит, из области собственно онтологической (нарратив как отражение некоторой реальности) он переносится в область инструкций и норм, с помощью которых человек может наделять смыслом определенные элементы опыта, добиваться извинения или оправдания и т.д. Таким образом, наряду с вопросом «о чем рассказывает нарратив?» правомерен вопрос «что достигается с его помощью»?

[Брокмейер, Харре, 2000, с. 37]. При этом второй вопрос в обычной, наиболее широко распространенной практике интерпретации повествовательных текстов возникает значительно реже, что свидетельствует, по всей видимости, об обычной практике камуфлирования истинных целей расВ.И. Тюпа характеризует современную нарратологию как «весьма обширную область научного поиска в области сюжетно-повествовательных высказываний (дискурсов), соотносимых с некоторой фабулой (историей, интригой)» [Тюпа, 2001a, с. 4].

сказывания, переключении внимания на содержание истории или подмену условно-литературными истинных мотивов повествования.

Понятие «стратегия» в разных словосочетаниях и контекстах (стратегия жизни, коммуникативная, текстовая, авторская, литературная стратегия и т.п.) широко используется в различных гуманитарных науках. Пришедшее в литературоведение из социологии, оно предполагает рассмотрение литературы как разновидности социально продуктивной деятельности. По утверждению Л.А. Монроза, письмо и чтение являются социально детерминированными действиями, которые осуществляют социальные субъекты [Монроз, 2000, с. 21–22]. В работе «Философия литературной формы» Кеннет Бирк определяет литературное произведение как стратегический ответ на какую-либо ситуацию 1. Похожий подход к литературному произведению был предложен в свое время Л. Гольдманом: «…всякий человеческий поступок представляет собой попытку дать значимый ответ на какую-либо конкретную ситуацию и тем самым создать определенное равновесие между субъектом действия и объектом, на который это действие направлено, то есть окружающим миром» [Гольдман, 1987, с. 335].

Данный подход получил развитие в работах современных социологов литературы, обосновавших понятие социотекста и связанное с ним направление изучения художественного творчества. Под социотекстом понимается «особый способ рассматривать произведение как языковой факт, имеющий место в рамках социального целого, зависящий от условий своего производства, интердискурсивный по своему положению и историчный по своим прочтениям»

[Дюше, 1995, с. 132]. При этом авторское поведение рассматривается не только как ответ на вызовы, которые предлагает автору, как и любому человеку, жизнь, но и в качестве попытки повлиять на собственную литературную репутацию в поле литературы [Берг, 2000, с. 13; Лазарева, 2004, с. 9]. Данный взгляд на литературу приводит к отказу от некоторых расхожих представлений об объекте литературоведения. Так, Л.А. Монроз отмечает, что переформулировка отношений между вербальным и социальСм. об этом: [Гирц, 1998, с. 32].

ным («текстом и миром») должна привести к пересмотру некоторых концепций, в том числе к отказу от понимания литературы как автономной эстетической сферы или записи о «реальных событиях» [Монроз, 2000, с. 21–22].

На современные представления о литературе как форме социальной деятельности большое влияние оказали работы П. Бурдьё, рассматривавшего литературу как особую область деятельности – литературное поле, в его современном виде сформировавшееся к началу XIX в. Характеризуя взгляды П. Бурдьё, А. Виала отмечает такие атрибуты литературного поля, как наличие особых правил функционирования, логики, кодов, которые тем более эффективны, чем менее они заметны [Виала, 1997, с. 7]. Особое внимание в рамках данной концепции уделяется характеру опосредований между литературным и другими полями. Восходящая к П. Бурдьё идея опосредованности социальных институций в литературном произведении предполагает ряд очень важных закономерностей. В числе основных призм, опосредующих воздействие других полей, называют язык и авторскую психику, структуру самого поля, призму читательских компетенций и ожиданий и др. Большую роль при этом играет построение писательского образа внутри литературного пространства. Писательская эстетика, по словам А. Виала, – это, помимо всего прочего, форма, которую писатель придает своему образу [Виала, 1997, с. 9].

Для описания данного феномена используется понятие «писательская (литературная, авторская) стратегия», в основе которого лежит представление о стремлении писателя повлиять на свой статус посредством текстов. Понятие «нарративные (повествовательные) стратегии» довольно активно используется в литературоведении. Слово «стратегия» предполагает обращение к авторской инстанции, так как, будучи процессуальным понятием, указывает на стремление писателя достичь определенной цели. При анализе литературного произведения термин «стратегия»

(«стратегическая целеустановка») обычно сближают с категорией «замысел». Н.Э. Энквист связывает его с теорией принятия решений, разработанной в сфере экономики:

«Когда мы принимаем решения, то стараемся учесть все факторы, которые могут оказывать ощутимое воздействие на наше решение. Мы оцениваем такие факторы с точки зрения достижения определенной цели: существует нечто, чего мы хотим достичь, и наши действия направлены на то, чтобы найти верный путь к данной цели» [Энквист, 1988, с. 335]. Таким образом, категория «стратегия» актуализирует понятие «успех» и требует рассматривать установку на его достижение как одну из важнейших. И поскольку повествовательная техника – это, по сути своей, не что иное, как искусство общения с читателем, направленное на подчинение его законам художественного мира, учет фактора адресата стал для сегодняшней нарратологии практически обязательным.

Тот тип анализа, который связан с пониманием текстопорождения как определенного стратегического планирования, является весьма органичным для нарратологии.

По мнению современных ученых, уже сам нарратив представляет собой стратегию. В.А. Андреева, например, через понятие «стратегия» определяет ключевую категорию нарративности: «Ее (нарративность. – О.К.) можно определить как специфическую стратегию текстообразующего способа представления мира или фрагмента мира в виде сюжетно-повествовательных высказываний, в основе которых лежит некая история (фабула, интрига), преломленная сквозь призму определенной (определенных) точки (точек) зрения» [Андреева, 2006, с. 40].

Выражение «нарративные стратегии» означало для нас необходимость изучения таких составляющих нарратива у Достоевского, как субъектная организация, вымыслообразующие акты, сюжет и персонаж, в аспекте коммуникативной организации повествовательного текста. Конечно, нельзя утверждать, что тема данного исследования является абсолютно новой. В многочисленных работах, посвященных изучению художественной системы творчества Достоевского, затрагиваются различные составляющие его авторских стратегий, связанные с теми или иными способами организации воздействия на читателя. Особенно хорошо изучено строение повествования в его произведениях. Представление о том, что повествовательная структура является одним из важнейших элементов поэтики Достоевского, а воздействие на аудиторию было одной из основных его творческих задач, в настоящее время можно считать устоявшимся. По справедливому суждению Р.Г. Назирова, после провала «Двойника» и «Хозяйки» проблема читателя встала перед Достоевским необыкновенно остро и более осознанно, чем перед любым другим русским писателем [Назиров, 1978, с. 218]. Хорошо известен также феномен почти гипнотического воздействия Достоевского на аудиторию, неоднократно отмечаемый в воспоминаниях о писателе. Стремление привлечь внимание аудитории и удерживать его, произвести тот или иной эффект, оказать сильное эмоциональное воздействие было одной из важнейших стратегических установок Достоевского, определявших характер его взаимоотношений с публикой. На протяжении всей своей творческой жизни писатель искал различные формы контакта с читателем, эффективные способы воздействия на него. Подтверждение тому – как признания самого писателя 1, так и многочисленные свидетельства мемуаристов. По текстам художественных произведений, которые могут быть интерпретированы как косвенное изображение, моделирование коммуникации, легко проследить, как писатель выстраивает взаимоотношения с аудиторией, стилизуя в том или ином направлении свой самообраз.

Обращение к современной теории нарратива позволяет предложить новый способ видения, связывания в единое концептуальное целое поэтики, особенностей личности и идейного комплекса, развивавшегося Достоевским на протяжении всей его жизни. По мнению П. Торопа, возможен (и продуктивен) такой подход к Достоевскому, при котором разные стороны его биографии и творчества соединяются в одно целое [Тороп, 1997, с. 7]. И вероятно, главная задача, которая встает в этом случае перед исследователем, заключается в том, чтобы найти оптимальный способ описания системы художественных образов в их двойной референциальности – с одной стороны, как отражение и конституирование внешнего бытия (социальной типологии, русского характера, России в ее прошлом, настоящем                                                              1 Например, сделанное в связи с рассказом «Вечный муж»: «…все мое самолюбие теперь поднято: мне хочется произвести опять эффект;

а обратить на себя внимание в “Заре” мне еще выгоднее, чем в “Русском вестнике”» [XXIX/1: 21]. Здесь и далее сочинения Достоевского цитируются по: [Достоевский, 1972–1990].

и будущем), с другой стороны, как анализ самих художественных структур и формы художественного самоанализа.

Для Достоевского в равной мере были характерны и проекция (в психологическом значении этого слова), и установка на постижение Другого (в рамках стремления к преодолению замкнутости авторского сознания на самом себе). Вероятно, в любом творчестве присутствует выражение двух противоположных способов построения Другого – как превращение его в себя, так и растворение «я» в Другом. Однако в произведениях Достоевского, в силу различных обстоятельств, проблема границ своего и чужого стояла особенно остро.

Достоевский является традиционным и излюбленным объектом изучения в психоаналитической критике. Принципиальный для нас вопрос заключался в том, каково должно быть место психологических фактов в описании нарративных структур, как найти оптимальный способ сочетания анализа поэтики и психики. Помня, что психология – это, согласно известному высказыванию персонажа романа «Братья Карамазовы», «палка о двух концах», автор понимал всю сложность задачи выработки языка описания, который позволил бы элементы социо- и психоанализа органично срастить с анализом нарратива.

В последнее десятилетие ХХ в. появился ряд исследований, пожертвовавших методологической чистотой ради возможности взглянуть на поэтику с точки зрения тех психологических механизмов, которые могли выступать в качестве ее генетического источника и творческого стимула. Важным ориентиром для литературоведа, намеревающегося пойти по данному пути, являются известные работы И.П. Смирнова [1994] и И. Паперно [1996], в которых были предложены перспективные пути параллельного анализа текстовых и психических структур. Когда речь идет об авторских стратегиях, неизбежно возникает вопрос о достоверности такого рода работ: можно ли верифицировать результаты подобного исследования, имеем ли мы вообще право судить о намерениях пишущего? И если окончательно решить проблему достоверности в этом случае невозможно, то мы должны, по крайней мере, попытаться избежать явных заблуждений, обусловленных упрощенными моделями художественного творчества.

Для данного исследования была важна присущая художественному нарративу возможность параллельного повествования о художественном мире (включающем сюжет, систему персонажей, время, пространство и другие его составляющие) и о самом произведении, благодаря которой любой фикциональный нарратив может рассматриваться как форма более или менее явной авторефлексии, некий вариант косвенного самоописания. Очерчивая круг вопросов, связанный с данным представлением, Дж. Каллер отмечал: «На одном из уровней своей структуры романы рассказывают о романах, о проблемах и способах повествования, о создании образов и художественном оформлении реального жизненного опыта» [Каллер, 2006, с. 41]. Вопреки довольно распространенному в настоящее время представлению, саморефлексия культуры, получающая выражение в художественных текстах, не является исключительной чертой литературы ХХ в. – она имеет более универсальный характер. Исследователю остается понять, какой тип самоописания принят в данном тексте и какие именно элементы художественного мира могут расцениваться как скрытые знаки творческого процесса и описание принципов построения самого текста.

Отдельную проблему составляло оптимальное соотношение метаязыка художественной системы Достоевского и собственного языка исследователя. Дилемма, с которой сталкивается ученый, включает, с одной стороны, соблазн полностью довериться принципам самоописания данной системы, с другой стороны, радикальную подозрительность, стремление ставить под вопрос или реинтерпретировать любую авторскую рефлексию 1. Принципиальным для нас моментом являлось то, что понятие «стратегия» затрагивает сферу не только осознаваемых, но и неосознаваемых действий. В.А. Салимовский справедливо пишет о неоправданности сужения понятия «коммуникативная стратегия» [Салимовский, 2001, с. 10–11]. Т.А. Пасто указывает на недопустимость при анализе произведений искусства основываться лишь на рациональных конструкциях [Пасто, 2007, с. 164]. В современной когнитивистике учиСм. об этом: [Сканлан, 2006, с. 16–17].

тываются универсальные когнитивные стратегии, встроенные в человеческий мозг [Демьянков, 1994, с. 30–31].

Как справедливо отмечает Г. Амелин, «заглянуть в вещь незаинтересованным взглядом почти невозможно»

[Амелин, 2005, с. 219]. Та или иная интерпретация творчества писателя обычно связана с перспективами, которые мы видим из нынешнего момента и, соответственно, с теми задачами, которые пытаемся решить. Нельзя не согласиться с Н.Д. Арутюновой, писавшей о существовании тенденции к приданию высказываниям Достоевского определенности, которая в них отсутствовала, в направлении, угодном исследователю: «Толкования художественных текстов и образов Достоевского с течением времени становятся все более противоречивыми. Его полуслова и “полумысли” досказываются и домысливаются читателями и критиками в разных, часто противоположных направлениях» [Арутюнова, 2005, с. 3]. Поэтому необходимо учитывать аберрации, которые дает современный взгляд на Достоевского – как его неизбежную ограниченность, так и преимущества, вытекающие из сегодняшней ситуации.

Несомненно, образ писателя, на который ориентируются и который создают многие критики, является частичным, неполным, тенденциозным и приводит к игнорированию отдельных граней личности и творчества писателя. Нынешний уклон достоевсковедения в сторону его трактовки как художника-теолога в какойто степени вызван односторонностью образа Достоевского, которую он приобрел в некоторых исследованиях советского времени. Многие современные работы пронизаны пафосом полемики, спора, несогласия с советским литературоведением, а отчасти и с современной писателю критикой. И в этом споре порой бывает сложно сохранить чувство меры и не перевернуть тот иной стереотип в его противоположность.

Тенденцией к превращению поэтики Достоевского в метафизику или, скорее, идеологию, отмечены, например, исследования В.А. Бачинина 1. То, что реализм ДостоСр., например, характерное в этом смысле суждение исследователя: «Поэтика Достоевского-художника имеет свойство оборачиваться метафизикой там, где он предстает мыслителем. Но поскольку он – мыслитель евского метафизичен и он, как писатель, поставивший себя в оппозицию современной русской литературе и журналистике, был занят настойчивыми поисками способов изображения сверхреального, еще не означает, что в его текстах никак не отразились сомнения, метания, вытесненные желания и пр. К тому же поэтика выражает не только авторские идеи, но и целый ряд других механизмов, бльшая часть которых автором не осознается. Безусловно, и творчество, и идеология Достоевского обладают значительной степенью единства, связности, цельности, что было очевидно уже многим современникам писателя. Но это единство не следует абсолютизировать 1. Поэтому резонно, например, следующее суждение известного достоевсковеда советской эпохи: «В своем идейно-философском и художественном развитии Достоевский не был последователен, отступал, отходил в сторону, менял некоторые из своих убеждений» [Белик, 1974, с. 4].

При абсолютизации целостности текста неучтенными оказываются очень важные грани художественного мира Достоевского, его эволюции и литературной позиции. Поэтому задачу изучения литературного произведения с точки зрения самодостаточности и непротиворечивости целесообразно дополнить задачей противоположного характера – увидеть присущие текстам разломы, противоречия, разнородность и пр. Мы не ставили перед собой задачу применить принципы деконструктивистского анализа к конкретному материалу – речь идет лишь о выработке оптимальных принципов анализа, позволяющих по возможности увидеть нарративные стратегии Достоевского во всей их полноте, сложности и парадоксальности.

                                                                                                                               практически на каждом, даже самом малом, участке текстуального пространства, то его поэтика почти везде имеет вид метафизики. Понять художника как мыслителя – это значит суметь заглянуть за литературный текст и вскрыть глубинные философские основания его поэтики, найти их метафизическую “формулу”» [Бачинин, 2001, с. 152].

1 Ср. характерное предостережение Г. Амелина, сделанное в связи с Л.Н. Толстым: «Толстой рос, титанически менялся и часто сам себе противоречил. Занимаясь литературой, мы постоянно и преступно пытаемся подвести тексты под те или иные авторские высказывания. Этого делать категорически нельзя – праксис онтологически невыводим из метатекстовой сферы» [Амелин, 2005, с. 223].

Замечено, что от современных писателю критиков обычно ускользает масштаб его личности и творчества, глубина поставленных им проблем. Не исключение, в основной своей массе, и современная Достоевскому литературная критика. По словам Л.Я. Гинзбург, «сверстники и младшие современники Достоевского не узнали в нем себя и несли по его поводу ахинею» [Гинзбург, 1987, с. 121].

Однако у этих критиков было важное преимущество перед современными читателями: они не были обязаны исходить из презумпции гениальности писателя, имея право на резкие суждения и суровые приговоры. Современный достоевсковед смягчит любое критическое замечание, усомнится в нем или попытается разъяснить противоречие в наиболее благоприятном для автора направлении, ища за каждой странностью текста глубинный смысл. Данная презумпция гениальности порой оборачивается наивным культом Достоевского, о котором С.Б. Ходов писал в рецензии на изданный в 1997 г. словарь-справочник «Достоевский: эстетика и поэтика» [Ходов, 1999, с. 366–367]. Обычно литературовед, подверженный данному культу, исходит из того, что в тексте не может быть ничего лишнего или случайного, а любая грань поэтики должна объясняться «взглядами»

писателя и теми задачами, которые он ставил перед собой в процессе творчества. При этом анализ текста нередко заменяется процедурой приписывания смысла. В результате писатель превращается в фантазм исключительной личности, лишенной каких-либо сомнений, противоречий, неуверенности в себе. Очевидно, что такое восприятие писателя имеет мифологизирующий или даже мистифицирующий характер.

Примером подобного восприятия произведений Достоевского являются некоторые суждения К.А. Степаняна – в целом очень глубокого и интересного исследователя: «Как в природе и в мире на первый взгляд много кажется хаотичным, неупорядоченным, несправедливым, враждебным человеку, и только потом, при глубоком и умном проникновении, направляемом любовью, открывается высочайшая упорядоченность, иерархическая стройность и благодать, точно так же и в произведениях Достоевского и красоту и оригинальность языка, и тщательную организованность повествовательной структуры, и совершенство композиции, и глубокую символику мы обнаруживаем только при подобном проникновении, а на первый взгляд (многим, даже признанным литературным мэтрам) кажется – хаос, недоделанность, недоработки» [Степанян, 2005, с. 18] 1. При таком подходе от внимания ускользает собственно человеческое как в авторе, так и в его произведениях. В случае с Достоевским это происходит особенно часто – возможно, в силу того, что писателю удалось выработать уникальную систему способов воздействия на аудиторию, до сих пор способную вызывать нечто вроде массовой истерии.

Безусловно, заинтересованно-пристрастное отношение исследователя к тому или иному автору необходимо для углубленного понимания его произведений, и потому оправданно и даже продуктивно, когда литературовед выступает в качестве своеобразного адвоката того автора, о котором пишет, стремясь сделать писателя и его тексты как можно более понятными в направлении, соответствующем авторской воле: прокомментировать, объяснить, оправдать. Герменевтические схемы, используемые в филологии, восходят к христианской традиции, на что в свое время обратил внимание М. Фуко, отмечая, что «способ, каким литературная критика в течение долгого времени определяла автора – или, скорее, конструировала формуавтор исходя из существующих текстов и дискурсов, – что способ этот является достаточно прямым производным того способа, которым христианская традиция удостоверяла (или, наоборот, отрицала) подлинность текстов, которыми она располагала. Другими словами, чтобы “обнаружить” автора в произведении, современная критика использует схемы, весьма близкие к христианской экзегезе, когда последняя хотела доказать ценность текста через святость автора» [Фуко, 1996, с. 26]. В какой-то степени это объясняет непроизвольную сакрализацию фигуры автора во многих литературоведческих работах.

Мы имеем здесь дело с хорошо известной проблемой – противоположностью подходов извне и изнутри какойлибо ценностной системы. Оптимальным, но очень сложСр. также: «И ныне пророчества Достоевского сбываются, а те, которые нам кажутся несбывшимися, или фантастическими, просто еще до конца не поняты нами» [Степанян, 2005, с. 18].

ным решением было бы совмещение этих подходов, которые Д. Сегал называет семиотическим и религиозным [Сегал, 1993, с. 36]. На наш взгляд, можно говорить о писателе, минуя вопрос о пророческом характере его текстов, тем более что профетизм писателя давно стал трюизмом. Достоевский, действительно, многое понимал, видел, знал лучше своих современников. Его установка на всматривание в глубины своего «я», внутреннего человека как подлинную реальность позволило ему избежать многих характерных для его времени самообманов. Однако в его стремлении установить контакт с современными читателями, в поиске средств, позволяющих быть услышанным, усиливающих действенность текстов, есть то, что никак не вписывается в данный образ писателя-пророка. Это в первую очередь сам процесс поисков, в том числе поиска себя, оптимальных для него способов взаимодействия с читателем, компромисса между требованиями критиков и авторскими потребностями. Поэтому несомненную ценность имеет изучение процесса формирования нарративных стратегий Ф.М. Достоевского и их эволюции.

ПРОБЛЕМА СУБЪЕКТА

В ТВОРЧЕСТВЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

1.1. Проблема субъекта в нарративе:

Подробное рассмотрение проблемы субъекта не входило в наши задачи. Но совсем миновать данный вопрос в исследовании, посвященном нарративным стратегиям, невозможно. Категория субъекта находится в центре внимания современной философии, в частности философии языка. Однако философская ситуация ХХ в., особенно последних десятилетий, привела к настолько серьезной проблематизации субъекта, что философы вынуждены были поставить вопрос о том, есть ли в нем что-либо нередуцируемое. В ХХ в. человек вынужден был не только расставаться с ценностями гуманизма, но и наблюдать за тем, как разбиваются его собственные основы [Рено, 2002, с. 308–309, 18].

В философской антропологии ХХ в. стало распространенным представление о человеке как существе, испытывающем фундаментальную нехватку и потому нуждающемся в той или иной компенсации [Смирнов, 1992, с. 61– 62]. В психоанализе, в частности у Ж. Лакана, «я» рассматривается как воображаемая конструкция, необходимая для реализации человеческой природы: «Не будь Я воображаемым, мы не были бы людьми» [Лейбин, 2001, с. 102]. Значение психоанализа для понимания проблемы субъекта в современном литературоведении неоспоримо. Так, например, В.И. Тюпа, рассматривая литературу как жизнь сознания в формах художественного письма, непосредственно проецирует на литературу известную фрейдовскую триаду «я, оно и сверх-я» [Тюпа, 2001b, с. 174]. Многие важные наблюдения относительно природы нарратива были сделаны на стыке собственно литературоведения, психоанализа, философии субъекта и теории текста.

В современной теории нарратива широкую известность получило представление о нарративности как важнейшем способе формирования целостного субъекта. Именно в таком аспекте к проблеме субъекта в связи с нарративом обращались П. Рикер и Х. Арендт.

В философских исследованиях, посвященных проблеме человека, большое внимание уделяется способности к индивидуации, т.е. стремлению к «выделению себя из всеобщего, универсального и безликого» [Ямпольский, 2000, с. 10]. В частности, принцип индивидуации и проблема индивидуальности считаются «основным вопросом» романтизма [Бауман, 2002, с. 290], для которого характерна проблематизация идентичности и целостности человека. В теоретической и художественной рефлексии индивидуальность в это время становится проблемой и выходит на первый план. Двойственность, переходность романтического субъекта в литературе о романтизме часто отмечается как его отличительная черта 1. Другой важный аспект проблемы субъекта связан с процессом деперсонализации, утраты личности, к которой приводит творчество вообще и рассказывание историй в частности [Бланшо, 2002, с. 19].

Категория «субъекта» применительно к Достоевскому затрагивалась в исследованиях о его творчестве неоднократно, в том числе в связи с характеристиками повествователя (нарратора): и в аспекте нецелостности, разорванности, и в связи с поиском сложных форм единства авторского «я». Очень важны предпринимавшиеся неоднократно попытки спроецировать эту разорванность непосредственно на поэтику – например, при рассмотрении повествовательной структуры в аспекте сложности или «рассеянности»

нарратора 2. Многие аспекты данной проблемы применительно к Достоевскому остаются спорными, в частности наблюдение о расколотости авторского сознания, получающей выражение в его художественных произведениях.

Высказанная в ряде работ в основном психоаналитической ориентации [Попов, 2002], эта мысль встречает возражения со стороны многих достоевсковедов.

Однако проблема целостности личности была весьма актуальна для самого писателя, что косвенно подтверждает                                                              1 «Романтический субъект мыслит себя преимущественно в ситуации перехода, между двумя мирами…» [Плумпе, 2003, с. 24].

2 См. (правда, без апелляции к категории субъекта) анализ повествователя в романе «Идиот» в работе Ю.В. Манна: [Манн, 1994, с. 456–462].

значимость для него такой нарративной структуры, как персонажи-двойники 1. Двойственность, в том числе двойственность ценностей, – проблема, с которой писатель неоднократно сталкивался. И если признать, что повествовательная структура Достоевского характеризуется воспроизведением расщепленных структур сознания, то необходимо обратить также внимание на рефлексию писателя относительно раздвоенности современного человека.

Раздвоенность личности, которую Достоевский считал серьезной антропологической проблемой, в его представлении определялась сочетанием влияния Запада (буржуазный субъект с характерными для него культом индивидуального героизма, эгоизмом и эгоцентризмом) и актуальных для России форм субъектности, предполагающих подчинение личности коллективному авторитету. Поиск авторитетного ценностного центра и борьба с ложными кумирами весьма занимали Достоевского. Важнейшим надперсональным центром, обеспечивающим структурирование личности и собирание искомой целостности «я» стал для него образ Христа. Потребность в ценностной иерархизации пространства личности получила выражение и в художественном творчестве, которое стало важной формой самопостроения, не предполагающей, однако, четкого разграничения внутреннего самоопределения и внешних, социальных стратификаций.

Замечено, что концепция личности у Достоевского имеет исторический характер: «…сначала патриархальнопервобытное состояние, когда человек живет в массе, не выделяя себя из нее, затем расцвет индивидуализма – обособление личности и, наконец, высшая форма взаимоотношений человека с обществом, когда он вновь “возвращается в массу”, но уже обогащенный могущественным сознанием и развитием» [Розенблюм, 1981, с. 73–74] 2.

Поиск оптимальной формы возвращения в массу был определяющим и для Л.Н. Толстого, и для Ф.М. ДостоевскоДвойничество, особенно начиная с эпохи романтизма, связано с проблемой цельности личности, с борьбой противоположных начал в рамках одного “я”» [Михалева, 2006, с. 11].

2 Это вторичное растворение «я» в массе перекликается с так называемым принципом отречения в романтизме (известная оборотная сторона романтического индивидуализма, его, по сути, неизбежный исход).

го. По мнению В.И. Тюпы, в концепции личности Достоевского выразился характерный для России XIX в. особый тип маргинального сознания, который он называет «уединенным сознанием». Русским писателям XIX в. был присущ поиск неавторитарных путей преодоления маргинальности личностного «я». И одним из наиболее популярных, как полагает исследователь, путей было стремление к роевому началу, то есть отказ от уединенного сознания в пользу обезличенной духовности, имеющей доавторитарный характер [Тюпа, 2001b, с. 174, 184–185]. Данное наблюдение исследователя имеет важное значение для понимания нарративных стратегий Достоевского.

1.2. Повествование и идентичность К проблеме идентичности, весьма актуальной в последние десятилетия в разных областях знания [Бёрк, 1999; Заковоротная, 1999; Бауман, 2002; Шеманов, и др.], нередко обращаются и литературоведы [Каллер, 2006; Абашева, 2001; Барабанова, 2004]. Поиск идентичности рассматривается как важный фактор, определяющий не только поведение человека, но даже ход истории:

«История запускается в ход из-за нехватки автоидентичности, в поисках человеком выхода из несвободы, из непринадлежности себе» [Смирнов, 1992, с. 62]. С точки зрения современного литературоведения произведения содержат имплицитные модели формирования идентичности: «Стихи и романы … побуждают нас к самоидентификации, а самоидентификация создает идентичность: мы становимся теми, кем мы являемся, отождествляя себя с персонажами, о которых читаем» [Каллер, 2006, с. 129].

В настоящее время утвердилась тенденция к поиску путей решения проблемы идентичности через изучение процесса идентификации: идентичность рассматривается как результат этого процесса – «никогда не заканчивающейся, всегда незавершенной, неоконченной, открытой в будущее деятельности, в которую все мы по необходимости либо сознательно вовлечены» [Бауман, 2002, с. 192]. При этом самоидентификация предполагает включение человека в самые разные общности [Гуреев, 2004, с. 65].

Процесс формирования идентичности рассматривается как коллективное и индивидульное конструирование [Бёрк, 1999, с. 6; Бауман, 2002, с. 7–8], в котором огромная роль принадлежит нарративам, в том числе художественным. По П. Рикеру, субъект достигает самопонимания благодаря знакам и символам, которые присваиваются лишь через лингвистическое опосредование – повествовательный дискурс [Абашева, 2001, с. 10]. Данная проблема в особенности актуальна для творческой личности: эволюция художника может прочитываться как перманентное построение идентичности, одной из манифестаций которой является стиль как ее текстовый (языковой) коррелят.

Литературное творчество не просто тесно связано с этим процессом или отражает его – оно играет в нем важную роль в силу того значения, которое воображаемое имеет для самовосприятия и поведения человека.

Механизм идентификации важен для понимания закономерностей самоотождествления автора и читателя с персонажем, в котором очень большую роль играет эмпатия, т.е. вживание во внутреннюю сферу другого человека.

«Идентификация – группообразующий фактор, помогающий выйти за пределы Я и почувствовать переживания других. … Сохранению идентичности способствуют различные свойства самоподдержания личности, которые Фрейд назвал защитными механизмами: вытеснение (подавление импульса); проекция (бессознательный перенос собственного чувства на другое лицо); вымещение, рационализация (самообман, попытка рационально обосновать абсолютную идею). Защитные механизмы сохраняют образ Я, который приходится использовать ежечасно» [Заковоротная, 1999, с. 127–128]. Таким образом, установка на жесткое разграничение таких категорий, как персонаж, автор, рассказчик, оправданная формально-поэтически, не вполне соответствует современной теории нарратива, а кроме того, продуцирует недостаточно гибкие методики анализа повествовательной структуры.

Описанная закономерность, как и проблема тождества «я», важна для понимания нарративных стратегий Достоевского. Начиная с «Бедных людей» внимание писателя привлекает процесс формирования идентичности под влиянием взгляда извне. Делать что-то не из практических соображений или внутренней потребности, а в угоду другому человеку означает высокую степень неуверенности в себе.

Именно эта черта, как казалось Достоевскому в 1873 г., характерна для образованного сословия в России. Основной идейный комплекс писателя может быть понят как поиск способов преодоления дефицита культурной идентичности. Характерно, что в «Дневнике писателя» за 1873 г., в главе «Нечто о вранье», Достоевский рассматривает склонность ко лжи как черту русского человека, заявляя, по сути, о проблемной идентичности, характеризующей русскую интеллигенцию в целом. При этом он довольно подробно описывает сами механизмы «вранья»: «С недавнего времени меня вдруг осенила мысль, что у нас в России, в классах интеллигентных, даже совсем и не может быть нелгущего человека. Это именно потому, что у нас могут лгать даже совершенно честные люди. Я убежден, что в других нациях, в огромном большинстве, лгут только одни негодяи; лгут из практической выгоды, то есть прямо с преступными целями. Ну а у нас могут лгать совершенно даром самые почтенные люди и с самыми почтенными целями. У нас, в огромном большинстве, лгут из гостеприимства. Хочется произвесть эстетическое впечатление в слушателе, доставить удовольствие, ну и лгут, даже, так сказать, жертвуя собою слушателю» [XXI: 117].

На уровне читателя (отождествление читателя с персонажем) процесс самоидентификации у Достоевского играет не менее значительную роль, на что обратил внимание еще Г.М. Фридлендер: «Достоевский добивается построения образов, помогающего читателю как бы переселиться в душу героев и посмотреть на окружающую жизнь их собственными глазами, понять все те скрытые причины, которые привели их к той или другой идеологической и моральной позиции» [Фридлендер, 1964, с. 172]. Особенно явно, по мнению известного достоевсковеда, эта установка действует в романе «Преступление и наказание»: «Заставляя читателя переноситься на точку зрения Раскольникова, воспринимать события его глазами, Достоевский побуждает читателя испытать те чувства, которые герой переживал по ходу действия. Незаметно для себя читатель активно вовлекается в сферу размышлений, эмоциональных оценок, психологических состояний героя, он как бы начинает мыслить и действовать вместе с ним, переживает его сомнения и терзания как нечто близкое и глубоко личное»

[Фридлендер, 1964, с. 173]. Обычно Достоевский предлагает читателю идентифицировать себя с теми персонажами, чей внутренний мир показан изнутри, а ценностная система раскрывается более или менее полно.

Проблема самоидентичности важна и в аспекте построения образов персонажей. Особенность Достоевского в том, что данная проблема у него тематизируется и становится частью диегесиса. Так, В.Е. Ветловская отмечает настойчивое стремление Макара Девушкина быть как «они», другие: «Эти “они”, “другие”, занимают чувства и мысли Макара Алексеевича постоянно: ведь ему нужно от “них” не отличаться» [Ветловская, 1988, с. 89]. Язык моделирования процессов самоидентификации у писателя существенно отличается от того, как они описываются в науке в настоящее время, однако сам факт рефлексии героев по поводу своего «я» дает возможность для сопоставления особенностей действия данных механизмов в дискурсе и нарративе.

С проблемой идентичности связана тема самообмана, которая, по наблюдению Ю.Ф. Карякина, имеет для писателя большое значение: «Самообман – беспрерывное и безысходное бегство от самого себя, от своей совести, бегство по замкнутому кругу, хотя бы это и было бегство в “Чермашню”, “Америку” или на “другую планету” (все это – образы самообмана)» [Карякин, 1989, с. 75]. При этом исследователь трактует самообман как бегство от самого себя, осуществляющееся, что особенно важно, в форме переименования: «Самообман в конечном счете – лишь средство самозванства (но как таковое – не осознается до поры до времени). Самозванство и есть осуществленный самообман, и есть воплощенное переименование самого себя» [Карякин, 1989, с. 79]. Самозванство как ложная, фальшивая, иногда игровая, ерническая самоидентификация – тема, звучащая в произведениях Достоевского начиная с «Бедных людей». Она охватывает не только сферу персонажа, но и текстовые слои, связанные с процессами авторской самоидентификации.

В писательском самопозиционировании Достоевского присутствует внутренний конфликт, имеющий несколько источников. У раннего Достоевского все связанное с комплексом мечтательства является причиной неуверенности в себе (мечтать – значит представлять себя кем-то другим).

Переворот, произошедший с Достоевским на каторге и состоявший в перестройке идентичности 1, должен был привести к дифференциации прошлого и настоящего и отчуждению от собственного прошлого. Осознание ложной самоидентичности, характерной для русской культуры и русского человека, сменяется у него построением особой теоретической модели идентичности – русским универсализмом. В каком-то смысле эволюция Достоевского может быть трактована как путь к самому себе, и в его саморефлексии более чем достаточно знаков для подобной концептуализации творческой биографии писателя. Однако для пишущего человека характерны специфические формы идентичности: художественное творчество по своей природе предполагает представление себя кем-то иным.

1.3. Авторство в культуре. Социология писателя как путь к пониманию авторских стратегий Будучи частью идеологических процессов, происходящих в обществе, писатель в известном смысле не принадлежит самому себе. Слово «идеология» в последние годы утратило свой одиозный характер и стало «ассоциироваться с процессом формирования и преобразования людей как социальных субъектов» [Монроз, 2000, с. 14].

Одним из социальных факторов, наиболее значимых для понимания процессов формирования авторских стратегий, является профессионализация писательского творчества. В России основные вехи этого процесса запечатлела цепочка «Карамзин – Пушкин – Достоевский». К XIX в.

происходит профессионализация писательского труда в России, хотя этот процесс и не был полностью завершен.

По утверждению В.С. Киселева, стратегии дилетантизма остаются весьма актуальными в русской культуре XIX в.

                                                             Со слов Вс.С. Соловьева, Достоевский описывал этот переворот именно как смену идентичности: «Я только там (на каторге. – О.К.) и жил здоровой, счастливой жизнью, я там себя понял, голубчик… Христа понял… русского человека понял и почувствовал, что и я сам русский, что я один из русского народа» [Соловьев, 1990, с. 212].

[Киселев, 2005, с. 13]. Появление писателей-профессионалов неизбежно должно было оказать влияние на поэтику, в частности нарративные стратегии. Однако профессиональные писательские амбиции, конечно, имеют определенную специфику, и писатель, будучи, как и представители других творческих профессий, человеком, участвующим в формировании символической реальности, нуждается в особых формах обоснования необходимости своего труда, основным средством которого становится текст литературного произведения, одновременно являющийся и главным продуктом его профессиональной активности. В итоге писатель, нередко изображая в том или ином виде в своем произведении литератора, художника, в замаскированной форме занимается самопрезентацией и обоснованием ценности продукта своего творчества.

Писательские стратегии, связанные с ориентацией на успех, сопровождались на рубеже XVIII–XIX вв. развитием концепций творчества, основанных на понятиях «вдохновение», «гений» и пр.: «“Вдохновение” теперь интерпретировалось с помощью понятия “оригинальный гений” – а отсюда вытекало, что вдохновенное произведение является всецело и исключительно порождением – и собственностью – писателя» [Вудманси, 2001, с. 37]. Профессионализация писательского труда приводит к смене идеологии – утверждению, вопреки материальной зависимости автора от своих читателей, концепции «чистого» гения. В результате формируется внутренний конфликт – противоречие между идеологией свободного гения и необходимостью ориентации на успех: «…во второй половине XVIII века складывается несколько парадоксальная зависимость между профессионализацией литературной деятельности … и самосознанием авторов, мыслящих себя в категориях идеологии чистого гения, в основе которой лежит безусловная автономия произведений искусства и бескорыстие творческого акта» [Шартье, 1995, с. 195–196].

В России художественная литература явилась относительно поздним культурным продуктом: «…в древней Руси литературы как особой категории письменности, выполняющей прежде всего эстетические функции, не было»

[Живов, 1997, с. 26]. Это должно было сказаться на писательском самопозиционировании тех литераторов, которые, как, например, Достоевский, стремились соединить новую, послепетровскую Русь со старой. Особую культурную ситуацию в России неоднократно отмечали разные исследователи. По мнению М.Н. Виролайнен, величие русской литературы обусловлено ее стремлением установить связь современной «двухуровневой» культуры с культурой канонической эпохи. В результате русская литература приняла на себя функции церковности, «искаженные парадигмальной культурой» [Виролайнен, 1994, с. 46].

В 1840-е гг. в русской культуре происходят важные в социологическом плане изменения: «Смысл литературного творчества решительно выведен за его пределы, сдвинут в динамическую область “развивающейся жизни” и “просвещения”, вне зависимости от того, понимается ли последнее в западническом (Белинский) или религиозно-охранительном духе (авторы “Маяка”)» [Вайскопф, 2003, с. 255– 256]. В это время литература заняла очень важное, а по сути, центральное положение в культурной жизни России.

В.Г. Белинский, следуя традициям, сложившимся в философской критике начала века, воспринимает литературу как важнейшую форму национального самосознания. Без учета особой роли литературы в русской культуре XIX в.

было бы сложно понять особенности поведения Достоевского как писателя. Он воспринимал литературу как важное национальное дело и в то же время уникальную возможность воздействия на человека. Особенно важны были для него такие прецедентные случаи самопозиционирования, как А.С. Пушкин (с его образом поэта-пророка) и Н.В. Гоголь (с его мессианством). При этом Ф.М. Достоевский, в отличие от И.С. Тургенева, Л.Н. Толстого или И.А. Гончарова, принадлежал к типу профессионального писателя, с характерными для него ориентацией на относительно широкий круг читателей и высокой степенью зависимости от успеха, что, разумеется, во многом определило и поэтику, и характер литературных стратегий.

Положение писателя в XIX в. (особенно в России) во многом определялось проблемой соотношения искусства и религии (художественности и религиозности) и тем индивидуальным способом ее решения, который находил тот или иной автор. Нельзя не согласиться с К.А. Степаняном, когда он пишет: «Сочетание религиозности и художественности всегда было главной проблемой русской литературы» [Степанян, 1996b, с. 518]. А.И. Рейтблат отмечает влияние на представление о писательстве и писателях в России образов проповедника, священника, учителя: «Традиционным для русского общества было отношение к литератору как к лицу, призванному наставлять и просвещать, окультуривать своих читателей. Содержание его “проповеди” (религиозная истина, государственная идеология, популяризация науки, призыв к гуманности и человечности, революционная пропаганда и т.д.) могло меняться, но само ожидание поучения (у публики) и ощущение себя пророком или хотя бы наставником, обладателем истины (у писателей) оставались всегда»

[Рейтблат, 1997, с. 106]. Дж. Сканлан справедливо отмечает свойственное Достоевскому представление о пророческом предназначении писателя, основанном на «особой чувствительности художника к восприятию реальности, которая предполагала, в частности, особый дар прозревать внутренний потенциал, присущий наличному» [Сканлан, 2006, с. 227] 1. Особую роль, по мнению Р. Грюбеля, в утверждении пророческих амбиций писателей в России сыграл А.С. Пушкин, на которого непосредственно опирался Достоевский: «…Пушкину действительно удалось утвердить в русской культуре свой авторитет как поэта-пророка и в форме самообраза своей маски поэта» [Грюбель, 1996, с. 364].

Ряд текстов Достоевского особенно ярко отразил его профетическую установку. По мнению Р.Л. Джексона, представления писателя о пророческой функции искусства хорошо ощущаются в двух рассказах из «Дневника писателя» – «Бобок» и «Сон смешного человека», которые воплощают основные постулаты «пророческой» эстетики Достоевского: «…эстетическое представление действительности – это вопрос видения; высочайшее искусство – это откровение (пророчество)…» [Джексон, 1998, с. 221]. Данное представление ярко отразилось также в романе «Бесы», что заметно повлияло на его восприятие в постсоветский период.

                                                             1 Данная ориентация была характерна для культуры романтической эпохи в целом. Так, один из историков европейской литературы XIX в. писал о сосредоточенности английского и немецкого романтизма на фигуре провидца, «указующего путь к секулярному искуплению грехов», а также значение Библии для поэтов-романтиков: «Философы и поэты романтической школы с головой уходили в Библию и ее толкования» [Абрамс, 2000, с. 22, 24].

Однако писатель, относящийся к художественному творчеству как к религиозному служению, должен был находиться в состоянии внутреннего конфликта, ибо художественность невозможно полностью растворить в религиозности: в его поведении и стратегиях неизбежно будет присутствовать сугубо светский элемент, связанный с такими категориями, как успех, власть, удовольствие. Соотношение искусства и морали, искусства и религии, их корреляция и конфронтация в русской культуре приобрели особенно проблематичный характер. Форма компромисса между искусством и религией, предложенная Достоевским (ее можно расценивать и как конкуренцию искусства с религией), стала одним из основных, наряду с гоголевским, вариантом их совмещения. Для Достоевского было характерно стремление утвердить свою власть художника за счет присвоения образов пророка, проповедника, священника.

Но светское неизбежно примешивалось в самообраз писателя и, более того, мешало осуществлению искомой роли.

Занимаясь работой над собой и целенаправленно конструируя себя как писателя, Достоевский столкнулся с серьезной проблемой. Несмотря на целенаправленное преодоление гордости и писательских амбиций, сама профессия писателя обрекала Достоевского на самоутверждение посредством текстов. Не случайно столь парадоксальный характер принимают у него фигуры авторского самоумаления 1. По всей видимости, актуальность для Достоевского проблематики преступления связана не только с ощущением писателем своей оторванности от социума, но – косвенно – и с представлением о современном литераторе.

Одной из специфических поведенческих стратегий, характерных для русских писателей, была, по мнению М.Н. Виролайнен, «стратегия ухода», особенно ярко проявившаяся в творчестве Толстого и Достоевского. У последнего она запечатлелась в повести «Село Степанчиково и его обитатели» (Фома Опискин) и романе «Бесы» (уход                                                              1 «Когда он (Достоевский. – О.К.) говорит, что не чувствует себя достойным той великой задачи, которая стоит перед ним, он вовсе не хочет заставить нас сомневаться в его творческой деятельности. Его манера проводить параллели между собственными слабостями и слабостями героя помогает ему добиться максимальной художественной выразительности»

[Бут, 1996, с. 137–138].

Степана Трофимовича Верховенского предвещает знаменитый уход Толстого): «…если в Фоме спародирован умерший уже Гоголь, то “Последнее странствование Степана Трофимовича” пародирует уход и смерть еще здравствующего Льва Толстого. В последнем случае угаданными оказались даже детали: уход, похожий на бегство; панический страх быть настигнутым любящей женщиной; остановка в чужой избе; болезнь, постигшая в пути; приезд доктора, близких, от которых бежали; наконец, смерть» [Виролайнен, 2001, с. 109]. Данная стратегия могла реализоваться не только в буквальном уходе, бегстве, как в случае с Толстым, но и в молчании, т.е. уходе из речи [Виролайнен, 2001, с. 110].

В западной русистике встречается важное наблюдение о мазохизме русской культуры, характерном для многих писателей, композиторов, художников [Ранкур-Лаферьер, 2004, с. 256–257]. В литературе он проявляется, в частности, на сюжетном уровне художественных произведений как присущая многим персонажам готовность принять свои несчастья или даже стремление быть несчастным, а также в свойственном некоторым писателям остром чувстве вины. У Достоевского это чувство питалось не только осознававшимся им отрывом интеллигенции от народа, но и особенностями восприятия природы творчества, выполняющего важную общественную миссию и одновременно реализующего авторские амбиции и желания.

1.4. Вопросы профессионального труда, самооценки и писательской самоидентификации в творчестве Далеко не всегда авторские стратегии однозначно ориентированы на успех. Чаще всего они если и подчиняются критерию «читаемости», то лишь очень опосредованно. В чистом виде данная стратегия характерна для массовой культуры, где критерий спроса является последней или даже высшей ценностной инстанцией. Самооценки русских писателей XIX в. были не в меньшей степени связаны с отзывами ведущих, наиболее авторитетных критиков, устными суждениями собратьев по перу, а также с традиционными представлениями о природе искусства, обладающими особенной значимостью в силу того, что писательское самопозиционирование и самооценка связаны с возможным судом потомков, а кроме того, опосредованы соотнесенностью с авторитетными художниками прошлого 1.

Чаще всего писатель находит свою идентичность в рамках определенных культурных мифов о творчестве, и в этом смысле писательство – это больше чем профессия.

Самопозиционирование русских писателей XIX в. предполагало решение ряда проблем, в частности вопроса о социальной ценности вымысла и фантазирования, – феноменов, способных соединять сферы индивидуального и общественного. Нередко биографии писателей демонстрируют, как еще в раннем детстве у будущего художника слова формируются потребность в фантазировании и соответствующая фиксация, становящиеся затем основой для художественной деятельности. Несмотря на очевидный в таких случаях компенсаторный механизм 2, фантазирование должно быть подвергнуто социализации, и традиционная (начиная с Аристотеля) идеология художественного творчества в избытке предлагает писателю культурные способы обоснования ценности воображения: восходящая к И. Канту романтическая концепция гения как реализации творческой функции самой природы, реалистическая теория типа, предполагающая деятельность бессознательных механизмов преобразования впечатлений и фактов в обобщенные образы и др. Но тем самым для художника становится актуальной проблема компромисса между восприятием творчества как формы наслаждения или, по крайней мере, сугубо внутренней потребности и социально значимой деятельности.

В постромантической культуре литература в определенном смысле становится личным делом, а все творчество – в том или ином варианте – рассказом о себе. Писатель, ставший «человеком с биографией» [Лотман, 1992, с. 365– 380], привлекает к себе внимание читателя не только текстами, но и своей личностью, соотношением жизни и художественного вымысла. В такой ситуации обоснование ценности писательского труда должно быть связано с поПодробнее о факторах, влияющих на формирование литературных репутаций, см.: [Рейтблат, 2001].

2 См., например: [Сартр, 1998].

иском способов утверждения своей личной, «человеческой»

ценности – либо морального достоинства, дававшего писателю возможность выступать в качестве учителя (Н.М. Карамзин), либо типичности опыта индивидуального «я», делавшего его характерным представителем всего поколения (М.Ю. Лермонтов), либо самопозиционированием писателя как изгоя, отверженного, аутсайдера, ценность индивидуального опыта которого состоит именно в том, что он идет против течения (Ап. Григорьев). В России, где литература воспринималась в качестве «общего дела», формой обоснования права на творчество часто служили те или иные, если воспользоваться известным понятием Ж.Ф. Лиотара, метанаррации: прогресс, освобождение крестьян, сближение образованного сословия с почвой и др.

Под влиянием позитивизма в литературе XIX в. активно протекает процесс сближения литературного творчества с научной деятельностью, способствовавший повышению статуса романа. Соответственно, этика писателя в это время тесно связана с представлениями о научном труде. Данная тенденция, наиболее заметно проявившаяся во французской литературе, не получила в России прямого выражения в силу процессов ресакрализации художественного слова и более тесной связи с иными дискурсами – религиозным и философским. В русской литературе, в первую очередь в произведениях Н.В. Гоголя и Ф.М. Достоевского, подспудно формируется особый тип позиционирования писателя, который становится способом символического соединения древнерусской словесности и русской литературы Нового времени – образ переписчика.

Еще Г.М. Фридлендер обратил внимание на значимость для Достоевского фигуры переписчика. Данная профессия, как и сам процесс переписывания, может рассматриваться как косвенное (иносказательное) изображение писательской профессии. В.Е. Ветловская отмечает, что переписывание и сочинительство занимают разные места в иерархии видов деятельности 1. Но в каком-то очень существенном смысле они отождествляются, или,                                                              «Сочинительство для Макара Алексеевича означает следующую и высшую ступеньку на лестнице общественной иерархии» [Ветловская, 1988, с. 100].

точнее, образ переписчика становится формой видения писательской профессии, своего рода метафорой литературного творчества.

Учитывая условия писательской работы, включавшей в себя в XIX в. рукописную фиксацию текста сочинения и частое переписывание, этот труд мог ассоциироваться с работой переписчика, в особенности в том случае, если у писателя в какой-либо форме присутствовала установка на самоумаление; в переписывании как художественной репрезентации представлений о литературном труде наиболее значимым является жест самоумаления: творчество здесь низводится до воспроизведения чужого текста. Такая символизация получает дополнительное обоснование в различных вариантах представления о письме как посредничестве, пассивном приятии и воспроизведении информации, характерных для средневековой эстетики, равно как и для некоторых вариантов романтической концепции гения.

Саморефлексия может осуществляться в художественной форме и нередко имеет характер бессознательного поиска идентичности. Писатели склонны создавать образы литераторов, художников, реализуя таким образом свою потребность в самоосмыслении и обосновании своей литературной позиции. Но представление о писательстве в плоти художественного мира очень часто реализуется в замаскированных формах. Яркое тому свидетельство – творчество Достоевского, у которого встречаются различные условные и опосредованные формы изображения писательской деятельности и, тем самым, скрытые способы рефлексии о творчестве.

Размышления о писательской профессии или призвании невозможно локализовать в образах повествователя или каких-либо персонажей. Обычно рефлексия о профессии и профессионализме пронизывает весь текст произведения на разных уровнях, тем более что элемент демонстрации мастерства в художественном творчестве особенно важен, и некоторые литературные жанры (например, сонет и другие твердые формы), по основной своей сути являются не чем иным, как соревнованием в профессионализме.

Профессия Акакия Акакиевича Башмачкина в повести Н.В. Гоголя «Шинель» наделяется некоторыми атрибутами писательства. В особенности важна увлеченность героя самим процессом письма, заменяющим ему внешний мир, живое общение и практически все виды наслаждения:

«Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его» [Гоголь, 1984, т. 3, с. 116]. Противопоставление Башмачкина всем прочим (молодым) чиновникам содержит намек на его исключительность, делающую его не столько типом, отражающим характеристики всех рельных мелких чиновников, сколько формой условной репрезентации идеи писательства. Многочисленные в творчестве Достоевского образы переписчиков, включая Льва Мышкина из романа «Идиот», наделенного каллиграфическим даром, также становятся способом шифровки представлений о писательском труде 2.

Не менее характерен для русской литературы образ непрофессионального литератора. И Гоголь («Вечера на хуторе близ Диканьки»), и Достоевский («Бедные люди») начинают свой путь в литературе с позиционирования себя в качестве литераторов-дилетантов. Тот факт, что для русских писателей в основном не характерен культ мастерства, делает профессиональную писательскую самоидентификацию в русской литературе XIX в. парадоксальной.

В литературе в это время широко стилизуются различные формы непрофессионализма – либо за счет обращения к сказовой манере (Н.В. Гоголь) и образам непрофессиональных рассказчиков (Н.С. Лесков), либо с помощью намеренного упрощения стиля (Л.Н. Толстой) и обращения к фигуре непрофессионального повествователя (Ф.М. Достоевский).

Объяснить подобную установку какой-либо одной причиной не представляется возможным. Видимо, не поНи один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник…» [Гоголь, 1984, т. 3, с. 117].

2 См. также: [Эпштейн, 2006].

следнюю роль сыграло то, что символическая дисквалификация может выступать в качестве защитного механизма: изображение непрофессиональных литераторов является следствием проецирования на художественную структуру ситуации критического восприятия продукта творчества читателями и критиками. В значительной мере это было связано с отношением к литературе как вспомогательной сфере, нуждавшейся в обосновании более значительными ценностями. Соответственно, культ профессионального мастерства не только не способен был повысить статус писателя, но скорее вызывал подозрения в неприемлемом и предосудительном культе чистой красоты как формы самоуслаждения, способствуя укреплению и фиксации среди писателей различных форм эстетического мазохизма.

Достоевский, будучи литератором-профессионалом и хорошо осознавая свое особое положение среди таких романистов, как Толстой, Тургенев и Гончаров, не мог не отразить в своих текстах особенности своей писательской самоидентификации, которая во многом определила его поэтику, ориентированную на установление контакта с читателем в большей степени, чем у его современников.

А потому Достоевский широко использует приемы, уже получившие признание у массового читателя, – технику готического романа, романтической прозы, бульварного романа.

Конечно, литературная деятельность в случае Достоевского способствовала амбициям отнюдь не только профессиональным. Или, точнее, известные культурные мифы о творчестве (в первую очередь концепция гения) делали профессионализм способом удовлетворения личностных амбиций, одновременно провоцируя их. В писательском самопозиционировании Достоевского мы находим сложное переплетение разных культурных мифов о творчестве и разных форм идентичности, среди которых ни один нельзя противопоставить остальным как настоящий, собственно авторский.

1.5. «Свое» и «чужое» в нарративе.

Проблема Другого в творчестве Ф.М. Достоевского Обычно Другой рассматривается как инстанция, необходимая для построения идентичности: «Формирование “я” достигается по отношению к чему-то, что воспринимается как чуждое, странное или враждебное» [Гринблатт, 1999, с. 40]. При этом «формирование “я” всегда включает какойто опыт угрозы, какое-то забвение или подрыв, какую-то утрату “я”. … …всякая итоговая идентичность всегда содержит признаки собственного подрыва или утраты»

[Гринблатт, 1999, с. 41]. В европейской культуре построение идентичности предполагало отрицание Другого как чужого. Важная особенность русского культурного сознания заключается в специфическом соотношении своего и чужого и связанном с этим ощущением зыбкой идентичности у образованного сословия. Симпатия к чужому, недоверие к своему и уверенность в превосходстве чужого над своим, формировавшиеся у образованного сословия в XVIII в., и, как следствие, процесс постоянного отчуждения своего и присвоения чужого, самоуничижение как форма самоотчуждения – особенности русской культуры, которые важны для понимания основных стратегий творчества Достоевского, в очень высокой степени затронутого этой проблематикой.

В какой-то мере литература компенсировала недостаток идентичности, говоря человеку, кто он, и одновременно заменяя ему непосредственное бытие. Усилия писателей во многом были направлены на то, чтобы заново провести границу между чужим и своим, восстанавливая целостность нации и вовлекая в этот процесс себя самих. Не случайно в критике этого времени так активно обсуждалась виртуальная природа русского человека, живущего воображением и представляющего себя кем-то другим. Поиск решения проблемы своего и чужого в России XIX в. имел парадоксальный характер. По сути, это были метания между страхом перед утратой идентичности и надеждой найти в восприимчивости (т.е. растворении в чужом) высший смысл и признаки своего превосходства. Данным парадоксом отмечено творчество П.Я. Чаадаева, С.П. Шевырева, А.А. Григорьева, Ф.М. Достоевского.

Граница между своим и чужим не должна пониматься чисто пространственно, как воображаемая разделительная черта. Н.Т. Рымарь рассматривает границу как принцип структурирования семиотического пространства: «Граница – смыслопорождающий механизм, создающий культуру, то есть определенные формы отношения к жизни – мышления, представлений, ценностных ориентаций, поведения…» [Рымарь, 2003, с. 7]. Таким образом, исследователь трактует границу как сам механизм различения. При этом Н.Т. Рымарь усматривает в поэтике, в том числе в композиционных формах повествования и сюжетного развертывания, различные проявления этого механизма: «Это смены ритмов, субъектных форм, пространственных и временных перспектив, субъективация повествования, подтекст и поток сознания, создание контрастов между рациональной манерой говорения и иррациональным содержанием высказывания, придание предмету мифической окраски, монтажные формы организации текста, непоследовательности в изложении, всякого рода “застревания” на деталях, отказ от построения образа героя как литературного характера, различные формы размывания границ личности и даже персонажа» [Рымарь, 2003, с. 17].

Поскольку проблематизация границы делает ее ощутимой и, как следствие, усиливает определенность дифференцируемых таким образом явлений, то такие особенности поэтики, как двойничество, наличие двух и более параллельных сюжетных линий, проблематизируя границы персонажа и самой сюжетной реальности, непосредственно участвуют в актуализации определенной информации:

«Такого рода проблематизация границ личности происходит в системе композиционного соотнесения персонажей, порождающей явления “двойничества” и параллельных сюжетных линий. Здесь образ героя получает разработку далеко за границами его непосредственного бытия: сходное предстает здесь как противоположности, а различное уравнивается, так что актуализируются и преодолеваются границы характеров, позиций, ценностей, значимости поступков и событий» [Рымарь, 2003, с. 17] 1.

                                                             1 Б.А. Успенский считал возможным говорить о периодическом выстраивании рамки в тексте повествовательного произведения, которая может В художественном тексте перманентно действуют два взаимосвязанных процесса: присвоение чужого и отчуждение своего [Кораблева, 1999, с. 29–30]. Опосредованность высказывания, превращение своего в чужое – почти обязательная примета художественной речи: «В речевой структуре прозаического произведения происходит обязательное взаимодействие авторской (своей, передающей) и чужой (передаваемой) речи» [Попова, 2006, с. 6]. При этом преобразование прямого высказывания в опосредованное усиливает его действенность. Этот процесс опосредования Е.А. Попова связывает с необходимостью коммуникативного воздействия: «Произведение, представляющее собой прямое слово писателя, превращает его создателя в моралиста, публициста, ученого и т.п. и ослабляет или сводит на нет воздействие на читателя. Прямой перенос авторской идеологической точки зрения в сознание читателя нехарактерен для искусства, которое имеет диалогическую природу и ставит перед собой коммуникативные цели» [Попова, 2006, с. 6]. Важным аспектом проблемы отчуждения в творчестве является изучение языковых средств интерференции своего и чужого: маркеров чужой речи, явлений неразличения чужого и своего и др. [Арутюнова, 2000, с. 437]. Формы интерференции своего и чужого – взаимодействие авторской и чужой речи – начиная с М.М. Бахтина и В.Н. Волошинова являются важным разделом нарратологии.

Дифференциация и ассимиляция своего и чужого, постоянно сопровождающие процессы порождения нарратива, представляют по сути своей коммуниктивный феномен. Являясь формой коммуникации, процесс чтения предполагает освобождение личности от одиночества:

«…я художника сливается с я всех читателей, которые благодаря произведению искусства слова в свою очередь объединяются между собой» [Попова, 2007a, с. 4]. В.А. Андреева, рассматривая литературный нарратив как «особую, отличную от других, стратегию текстопорождения, которая является средоточием коллективного (сверхличного) опыта текстообразующего освоения мира» [Андреева,                                                                                                                                быть рассмотрена в связи с тем же механизмом проведения границы и переступания через нее [Успенский, 1995, с. 188].

2006, с. 39], также связывает создание и рецепцию нарратива с приобщением к сверхличному опыту – как создателя нарратива, так и его реципиента. Обобщение индивидуального опыта в процессе порождения нарративного текста, его трансформация под воздействием определенных нарративных структур делают нарратив понятным и создают поле коллективного опыта, к которому приобщается читатель.

Проблему своего и чужого в связи с повествованием в свое время затронул В. Беньямин. В ХХ в., по его мнению, не стало такого опыта, которым можно было бы поделиться, что привело повествовательное искусство к кризису [Беньямин, 2004, с. 387–388]. Нарратив базируется на способности передавать посредством построения историй свой опыт другому человеку, поэтому рассказывание предполагает умение проецировать чужой опыт на собственный: «Концепированный адресат биографического и тем более романного дискурса призван обладать проективной компетентностью остраненного узнавания: себя – в другом и другого – в себе. Ему надлежит уметь проецировать чужой экзистенциальный опыт присутствия в мире – на свой опыт жизни, а также проектировать свою жизненную позицию, опираясь на индивидуальный опыт чужой жизненной позиции» [Тюпа, 2001a, с. 19].

О сложном переплетении процессов отчуждения и самоутверждения в творчестве писал М. Бланшо, рассматривая творчество как опыт преодоления границы между своим и чужим: «Создавая свое произведение, писатель и уничтожает, и утверждает себя в нем» [Бланшо, 1994, с. 98]. Мысль о неизбежности самоотчуждения в процессе художественного творчества высказывает Т.М. Кумлева:

«Для того чтобы сделать свое мировоззрение и свою систему ценностей достоянием читателей, автор должен деформировать свое “я”, подвергнув его большему или меньшему отчуждению. … Обезличивание образа автора и принцип семантической “размытости” являются для художественного текста ведущими принципами его создания» [Кумлева, 1988, с. 64].

В. Подорога продемонстрировал возможность рассмотрения проблемы Другого в аспекте рецепции: чтение определяется трансцендентальной схемой Другого, через углубленный анализ которой могут быть поняты авторские коммуникативные стратегии: «Чтение – это непрерывный опыт другого; когда я читаю, я – всегда другой по отношению к себе, осмысляющему свою позицию чтения; я – мишень, на которую стремится воздействовать коммуникативная форма произведения, устанавливая мне, как читающему, определенный тип дистанции по отношению к читаемому, которой я должен придерживаться, чтобы осуществить сам акт чтения. … Текстовое пространство “сделано” другим, но сделано для меня, того, кто читает.

Вот почему без углубленного анализа схемы Другого нам не понять направленность той или иной коммуникативной стратегии, учитывая и то, что успех стратегии всегда зависит от вовлечения нас, читающих, в событие мысли, в то место, где она рождалась”» [Подорога, 1993, с. 17–18].

Проблема чужого, его освоения и присвоения, как и проблема Другого, очень актуальна для Достоевского.

Так, Л.П. Ельницкая обнаружила в «Записках из подполья»

своеобразную диалектику своего и чужого: «Антигерой живет в пространстве игры со словом. Он как будто одновременно исполняет две роли: себя и Другого, занимающего противоположную позицию» [Ельницкая, 2007, с. 230].

Для Достоевского характерен ярко выраженный страх перед Другим, связанный, с одной стороны, с недостаточной социализацией, с другой стороны, с угрозой утраты своей индивидуальности. Одна из важных тем его творчества – тема непредсказуемости Другого. Как отмечает А.К. Жолковский, «излюбленным сюжетным ходом в романах Достоевского является провал планов рационалистаманипулятора, высокомерно проигнорировавшего человеческую непредсказуемость “Другого”, как правило, – своего более рядового партнера…» [Жолковский, 2001, с. 235– 236]. Одновременно в присвоении взгляда Другого проявляется воля к власти, стремление добиться превосходства над ним. В процессе творческой работы для Достоевского, по мнению К.А. Баршта, большую роль играла нейтрализация чужих значений, т.е. превращение чужого в свое [Баршт, 1996, с. 391–392]. Замечено, что творческий процесс был для Достоевского вживанием в образ Другого, что приводило к постоянной, начиная с «Бедных людей», подмене Другого собой.

В первом произведении Достоевского данный принцип произвел эффект радикальной трансформации знакомой художественной системы («Бедные люди» строятся как узнавание себя, растворение авторского «я» в образе мелкого чиновника), но затем читателям стала бросаться в глаза повторяемость и психологическая гомогенность персонажей.

Печать авторской индивидуальности лежит на всех образах Достоевского, что неоднократно давало критикам повод говорить о болезненной повторяемости писателя: Достоевский как будто бы все время пишет о себе. Правда, замечено, что эта самоповторяемость не противоречит огромной обобщающей силе «исповеданий» Достоевского. Характерен в этом смысле ответ Л.Н. Толстого Н.Н. Страхову на его замечание о том, что, полагая, что он пишет о других, Достоевский все время пишет о себе: «И что ж! результат тот, что даже в этих исключительных лицах не только мы, родственные ему люди, но иностранцы узнают себя, свою душу. Чем глубже зачерпнуть, тем общее всем, знакомее и роднее»

[Толстой, 1984, т. 19, с. 250].

Одно из важных наблюдений, встречающихся в литературе о Достоевском, касается отсутствия в его произведениях подлинного Другого – ярко выраженная тенденция к его ассимиляции. Так, по мнению А.Б. Криницына, Другого в произведениях Достоевского заменяет двойник, а потому в них нет полноценной коммуникации. Именно с этим, по его мнению, связано и отсутствие в его произведениях подлинной исповеди: только Другой может «простить и полюбить исповедующегося»: «Как бы старательно ни выбирали герои Достоевского “самого дальнего” конфидента для исповеди, он в большинстве случаев оказывается “самым ближним” – двойником, “проклятым психологом”»

[Криницын, 2001, с. 208–209].

Сходным образом характеризует решение проблемы Другого в повести «Записки из подполья» Е.К. Созина, связывающая ее с категорией литературности: «…литература рассматривается подпольным как “свое”, хотя и “другое”, пространство личности (“другого как другого” он не знает);

поэтому, обдумывая себя и свое общение со “всеми” в литературных моделях, он “осваивает” “чужое”, превращает его в просто “другое” как свое. Перерабатывая “чужое” в “свое”, литературу – в собственную жизнь, он делает литературность некоей оценочной меркой, тут же подвергая ее сомнению и осмеянию…» [Созина, 2003, с. 206] 1.

Замечено, что Другой начинает привлекать наше внимание, если мы способны узнать в нем себя. Здесь проявляется та общая закономерность, о которой писал А. Пятигорский: «”Другой” дан тебе в мышлении только когда либо он уже стал тобой, перестав быть “другим”, либо ты уже стал им, перестав быть собой – две принципиально различные процедуры сознания» [Пятигорский, 1992, с. 4].

В такие моменты человек начинает воспринимать образ Другого как зеркало. Не отдавая себе в этом отчета, он производит самопознание в косвенной форме. Этот Другой является alter ego, т.е. тем в себе, что человек склонен опредмечивать и рассматривать извне. В этом смысле Другой – удобный повод и материал для работы над собой. Поэтому свое и чужое – это не две сферы, разделенные границей, а две постоянно взаимодействующие области или, точнее, единая область, в которой постоянно выстраивается граница, необходимая для самоотчуждения и самоопределения.

Интересно, что отношение Достоевского к чужим идеологиям также характеризуется их присвоением. По мнению С. Гринблатта, в какой-то мере это неизбежно, так как чужая идеология для того, чтобы быть отвергнутой, сначала должна быть «разыграна»: «Идеология, которая воспринималась бы как вполне чуждая, была бы наглухо закрыта от театрального проникновения: ее можно было бы разрушить, но не разыграть» [Гринблатт, 1999, с. 47].

В представлении Достоевского художнику вообще присуще актерское начало. Именно оно помогает ему «не быть только собой, но и быть другим, понимать другого, становиться им, не переставая быть при этом самим собой – в полном,                                                              1 Здесь Достоевский неожиданно перекликается с автором, жившим в другой стране и в другую эпоху, – Жоржем Батаем, который так же, как и Достоевский, не знал подлинного Другого. «Его декларация “желания желания Другого” … так и остается на уровне пожелания, имея целью какие-то приватные “экстазы”, неизбежно сменяющиеся столь же приватной “тоской”. Но это скорее напоминает характеристики мастурбаторного опыта. … Желая Другого, Батай не выходит ему навстречу, предполагая его проницаемость, простое удвоение одиночества при столкновении с ним…» [Чубаров, 1999, с. 397–398].

творческом своем самовыражении» [Родина, 1984, с. 98], расширять пределы своего опыта. Данный психологический феномен получил виртуальную реализацию в некоторых персонажах Достоевского. Писателю было свойственно представление о возможности сознательного и целенаправленного конструирования своей жизни 1. По мнению Т.М. Родиной, Достоевский вносил в жизнь игровое начало.

Так он тренировал свою фантазию и одновременно испытывал свою способность воздействовать на окружающих.

Для «фантастического» реализма также, по ее мнению, был необходим дар перевоплощения и импровизации: «Увлекать слушателей, заражать их своим отношением к чемунибудь, подчинять их своему настроению, разжигать их фантазию, непосредственно ощущать свою творческую власть над людьми Достоевский, несомненно, любил и в переживаниях такого рода нуждался» [Родина, 1984, с. 98, 102, 106].

Представление о способности человека быть кем-то другим затрагивает непростой этический аспект проблемы освоения чужого и те механизмы художественной культуры, которые предполагают виртуальную самоидентификацию автора или читателя – своего рода лицедейство. Способность представить себя Другим, войти в чужую культуру как в свою собственную означает безграничную способность к эмпатии, к которой стремятся многие художники.

В критике XIX в. лицедейство, самоидентификация с Другим рассматривались как характеристика одной из стадий развития русской культуры, необходимый этап в ее самоутверждении: сначала освоение чужого опыта изнутри, а затем раскрытие собственного потенциала. Данная потребность получала выражение в поэтике – тех ее особенностях, которые условно можно обозначить с помощью выражения Достоевского «расширение взгляда» 2. Речь идет о таком присвоении точки зрения Другого, которое позволяет учесть и превзойти его мнение – способ особой социальной и эстетической адаптации. Благодаря этому станоСр.: «…жить, значит сделать художественное произведение из самого себя» [XVIII: 13].

2 «С Петровской реформой явилось расширение взгляда беспримерное, – и вот в этом, повторяю, и весь подвиг Петра» [XXIII: 46].

вится возможным понимать Другого, быть понятным ему, а сверх того, соединять его взгляд со своим и с другими взглядами.

Однако логика творческой эволюции вела Достоевского от перевоплощения в Другого, преодолевающего дистанцию с ним, к отчуждению его образа: «Выносив в своем воображении образ другого человека, перевоплотившись в него внутренне, Достоевский на высшей и заключительной стадии своего творчества должен был уметь отделить этот образ от себя, подвергнуть его литературному отчуждению. … Роман возникал как бы из драмы, все лица которой были сыграны одним гениальным актером, бесконечно широким по своим возможностям, – самим Достоевским» [Родина, 1984, с. 113–114]. Таким образом, основная линия его эволюции может быть описана как возвращение к себе.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 


Похожие работы:

«В.В. Макаров, В.А. Грубый, К.Н. Груздев, О.И. Сухарев стемпинг аут в эрадикации инфекций Часть 1 Убой и утилизация животных М ОН О Г РАФ И Я Владимир Издательство ВИТ-принт 2012 УДК 619:616.9 С 79 Стемпинг аут в эрадикации инфекций. Ч. 1. Убой и утилизация животных: монография / В.В. Макаров, В.А. Грубый, К.Н. Груздев, О.И. Сухарев. – Владимир: ФГБУ ВНИИЗЖ, 2012. – 62 с.: ил. Монография из двух частей представляет собой обзор публикаций, руководств, положений, официальных изданий, документов,...»

«М. В. ПОПОВ СОЦИАЛЬНАЯ ДИАЛЕКТИКА Часть 1 Невинномысск Издательство Невинномысского института экономики, управления и права 2012 1 УДК 101.8 ББК 87.6 П58 Попов М.В. Социальная диалектика. Часть 1. Невинномысск. Изд-во Невинномысского института экономики, управления и права, 2012 – 171с. ISBN 978-5-94812-104-8 В предлагаемой вниманию читателя книге доктора философских наук профессора кафедры социальной философии и философии истории Санкт-Петербургского государственного университета М.В.Попова с...»

«ТОМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ СИСТЕМ УПРАВЛЕНИЯ И РАДИОЭЛЕКТРОНИКИ Е. М. Окс ИСТОЧНИКИ ЭЛЕКТРОНОВ С ПЛАЗМЕННЫМ КАТОДОМ: ФИЗИКА, ТЕХНИКА, ПРИМЕНЕНИЯ Томск – 2005 2 Введение УДК 621.384: 537.533 О 52 Окс Е.М. Источники электронов с плазменным катодом: физиО 52 ка, техника, применения. – Томск: Изд-во НТЛ, 2005. – 216 с. ISBN 5-89503-248-6 Настоящая монография представляет собой попытку обобщения современного состояния одного из разделов прикладной физики низкотемпературной плазмы –...»

«МИНИСТЕРСТВО СПОРТА, ТУРИЗМА И МОЛОДЕЖНОЙ ПОЛИТИКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Волгоградская государственная академия физической культуры Кафедра спортивного менеджмента и экономики БОНДАРЕНКО М.П. РОЛЬ СОЦИАЛЬНО-ТРУДОВЫХ ОТНОШЕНИЙ В РАЗВИТИИ ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ, СПОРТА И ТУРИЗМА (на примере гор. Волгограда и Волгоградской области) Монография Волгоград - 2012 УДК 796.072 ББК 75.1 Б81 Рецензенты:...»

«Иркутский государственный технический университет Научно-техническая библиотека БЮЛЛЕТЕНЬ НОВЫХ ПОСТУПЛЕНИЙ Новые поступления литературы по естественным и техническим наукам 1 января 2013 г. – 31 января 2013 г. Архитектура 1) Кулаков, Анатолий Иванович (Архитектурный)     Архитектурно-художественные особенности деревянной жилой застройки Иркутска XIX XX веков : монография / А. И. Кулаков, В. С. Шишканов ; Иркут. гос. техн. ун-т. – Иркутск :  Изд-во ИрГТУ, 2012. – 83 с. : ил....»

«НАЦИОНАЛЬНАЯ АКАДЕМИЯ НАУК УКРАИНЫ ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ ПРОМЫШЛЕННОСТИ МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ, МОЛОДЕЖИ И СПОРТА УКРАИНЫ ДОНЕЦКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЖИЗНЕСПОСОБНЫЕ СИСТЕМЫ В ЭКОНОМИКЕ РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ И УПРАВЛЕНИЕ В ЭКОНОМИКЕ: КОНЦЕПЦИИ, МОДЕЛИ, ПРИКЛАДНЫЕ АСПЕКТЫ МОНОГРАФИЯ ДОНЕЦК 2013 1 ББК У9(2)21+У9(2)29+У.В6 УДК 338.2:005.7:519.86 Р 45 Монографію присвячено результатам дослідження теоретикометодологічних аспектів застосування рефлексивних процесів в економіці, постановці...»

«Московский городской психолого-педагогический университет Научный центр психического здоровья РАМН Московский НИИ психиатрии К 100-летию Сусанны Яковлевны Рубинштейн Диагностика в медицинской психологии: традиции и перспективы Москва 2011 ББК 48 Д 44 Редакционная коллегия: Зверева Н.В., кандидат психологических наук, доцент (отв. ред.) Рощина И.Ф. кандидат психологических наук, доцент Ениколопов С.Н. кандидат психологических наук, доцент Д44 Диагностика в медицинской психологии: традиции и...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Алтайский государственный технический университет им. И.И. Ползунова 1. И. Ю. Вяткин тр -с ИССЛЕДОВАНИЕ ПРОБЛЕМЫ РЕФОРМИРОВАНИЯ ЖИЛИЩНОru КОММУНАЛЬНОЙ СФЕРЫ И ЕЁ ВЛИЯНИЯ НА СОКРАЩЕНИЕ БЮДЖЕТНЫХ РАСХОДОВ tu ltg Монография.a w w w :// tp ht Изд-во АлтГТУ Барнаул • ББК 65.9(2)441- Вяткин И.Ю. Исследование проблемы реформирования жилищно-коммунальной сферы и её влияния на сокращение бюджетных расходов: Монография / Алт. гос. техн. ун-т им....»

«Э. А. Томпсон РИМЛЯНЕ И ВАРВАРЫ Падение Западной империи Издательский Дом Ювента 2003 ББК88.3 Т83 Издание выпущено при поддержке Института Открытое общество (Фонд Сороса) в рамках мегапроекта Пушкинская библиотека The edition is published with the support of the Open Society Institute within the framework of Pushkin Library megaproject Редакционный совет серии Университетская библиотека: Н. С. Автономова, Т. А. Алексеева, М. Л. Андреев, В. И. Бахмин, М. А. Веденяпина, Е. Ю. Гениева, Ю. А....»

«КИРСАНОВ К.А., КОНДРАТОВИЧ И.В., АЛИМОВА Н.К. ТЕОРИЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО ТРУДА: КЛАССИЧЕСКИЙ ПОДХОД К РЕШЕНИЮ ТВОРЧЕСКИХ ЗАДАЧ Монография МОСКВА 2013 УДК 331.101.5 ББК У65 К43 Кирсанов К.А. К 43 Теория интеллектуального труда: классический подход к решению творческих задач. Монография/Кирсанов К.А., Кондратович И.В., Алимова Н.К. - М.: Мир науки 2013 - 280 с. ISBN 978-5-9905182-2-3 В монографии представлены исходные понятия теории интеллектуального труда: систематизированы современные...»

«Е.Е. ЧЕПУРНОВА ФОРМИРОВАНИЕ, ВНЕДРЕНИЕ И ПРИМЕНЕНИЕ ПРОЦЕССОВ СИСТЕМЫ МЕНЕДЖМЕНТА КАЧЕСТВА ПРЕДПРИЯТИЯ ПО ПРОИЗВОДСТВУ ОРГАНИЧЕСКОЙ ПРОДУКЦИИ Тамбов Издательство ГОУ ВПО ТГТУ 2010 Министерство образования и науки Российской Федерации Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования Тамбовский государственный технический университет Е.Е. ЧЕПУРНОВА ФОРМИРОВАНИЕ, ВНЕДРЕНИЕ И ПРИМЕНЕНИЕ ПРОЦЕССОВ СИСТЕМЫ МЕНЕДЖМЕНТА КАЧЕСТВА ПРЕДПРИЯТИЯ ПО ПРОИЗВОДСТВУ ОРГАНИЧЕСКОЙ...»

«Министерство природных ресурсов и экологии Чувашской Республики Федеральное государственное учреждение Государственный природный заповедник Присурский ДОКЛАД Об охране окружающей среды Чувашской Республики в 2009 году Чебоксары 2010 УДК 502/504 ББК 20.1 Д 63 Редакционная коллегия: Краснов В.И., Юшин Е.В., Понятова Т.И., к.б.н. Димитриев А.В., Запасова М.Л., Волжанина М.В. Авторы-составители Доклада: Понятова Т.И., Запасова М.Л., к.б.н. Димитриев А.В. Авторы: Андреева И.И., к.г.-м.н. Васильев...»

«1 Ю. А. Корчагин ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ РОССИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КАПИТАЛ И ИННОВАЦИОННАЯ ЭКОНОМИКА ВОРОНЕЖ- 2012 2 УДК 330 (075.8) ББК 65.01я73 К72 Рецензенты: д.э.н., профессор И.П. Богомолова д.э.н., профессор В.Н. Логунов К 72 Корчагин Ю.А. Человеческий капитал и инновационная экономика России. Монография. / Ю.А. Корчагин. – Воронеж: ЦИРЭ, 2012.– с. 244 В монографии рассматриваются теоретические и практические проблемы современного состояния, роста и развития национального человеческого капитала...»

«ИННОВАЦИОННО-ОРИЕНТИРОВАННАЯ ПОДГОТОВКА ИНЖЕНЕРНЫХ, НАУЧНЫХ И НАУЧНО-ПЕДАГОГИЧЕСКИХ КАДРОВ С.И. ДВОРЕЦКИЙ, Е.И. МУРАТОВА, И.В. ФЁДОРОВ ИННОВАЦИОННО-ОРИЕНТИРОВАННАЯ ПОДГОТОВКА ИНЖЕНЕРНЫХ, НАУЧНЫХ И НАУЧНО-ПЕДАГОГИЧЕСКИХ КАДРОВ ИЗДАТЕЛЬСТВО ТГТУ Министерство образования и науки Российской Федерации ГОУ ВПО Тамбовский государственный технический университет С.И. ДВОРЕЦКИЙ, Е.И. МУРАТОВА, И.В. ФЁДОРОВ ИННОВАЦИОННО-ОРИЕНТИРОВАННАЯ ПОДГОТОВКА ИНЖЕНЕРНЫХ, НАУЧНЫХ И НАУЧНО-ПЕДАГОГИЧЕСКИХ КАДРОВ...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное бюджетное государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования Тихоокеанский государственный университет И.О. Загорский, П.П. Володькин Подписано в печать Ректор университета проф. С.Н. Иванченко ЭФФЕКТИВНОСТЬ ОРГАНИЗАЦИИ РЕГУЛЯРНЫХ ПЕРЕВОЗОК ПАССАЖИРСКИМ АВТОМОБИЛЬНЫМ ТРАНСПОРТОМ монография Хабаровск Издательство ТОГУ 2012 УДК 656. ББК О З- Научный редактор: Доктор экономических наук, профессор,...»

«Научно-исследовательский институт горной геомеханики и маркшейдерского дела Межотраслевой научный центр ВНИМИ Кемеровское Представительство ГЕОДИНАМИЧЕСКОЕ РАЙОНИРОВАНИЕ ЮЖНОГО КУЗБАССА Монография Кемерово 2006 УДК 551.24; 551.432, 550.34 Лазаревич Т.И., Мазикин В.П., Малый И.А., Ковалев В.А., Поляков А.Н., Харкевич А.С., Шабаров А.Н. Геодинамическое районирование Южного Кузбасса.- Кемерово: Научно-исследовательский институт горной геомеханики и маркшейдерского дела - межотраслевой научный...»

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Чувашский государственный университет имени И.Н.Ульянова Центр научного сотрудничества Интерактив плюс Наука и образование: современные тренды Серия: Научно-методическая библиотека Выпуск I Коллективная монография Чебоксары 2013 УДК 001 ББК 72 Н 34 Рецензенты: Рябинина Элина Николаевна, канд. экон. наук, профессор, декан экономического факультета Мужжавлева Татьяна Викторовна, д-р. экон. наук,...»

«Федеральное агентство по образованию Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования Ухтинский государственный технический университет ТИМАНСКИЙ КРЯЖ ТОМ 2 Литология и стратиграфия, геофизическая характеристика Земной коры, тектоника, минерально-сырьевые ресурсы Монография УХТА-2009 Геофизическая характеристика земной коры Издана Ухтинским государственным техническим университетом при участии: Российской академии естественных наук Коми регионального отделения;...»

«Библиотека адвоката Федеральная палата адвокатов Российской Федерации Центр правовых исследований, адвокатуры и дополнительного профессионального образования Федеральной палаты адвокатов Российской Федерации Л. А. Скабелина ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ АДВОКАТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Монография Москва 2012 УДК 347.965 ББК 67.75 С42 Автор: Л. А. Скабелина, канд. психолог. наук, доцент кафедры адвокатуры и нотариата МГЮА им. О. Е. Кутафина Рецензенты: Е. В. Семеняко, д-р юрид....»

«Российский Гуманитарный научный фонд Ноосферная общественная академия наук Европейская академия естественных наук Государственная Полярная академия Смольный институт Российской академии образования Крестьянский государственный институт им. Кирилла и Мефодия Костромской государственный университет им. Н.А. Некрасова А.И. Субетто НооСферНый прорыв  роССИИ в будущее  в XXI веке Монография Под научной редакцией д.ф.н. В.Г. Егоркина Санкт-Петербург 2010 УДК 113+141.2 ББК Ю6+С550.01 Субетто А.И. С89...»







 
© 2013 www.diss.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Методички, учебные программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.